Кот Баюн. Истории для всех.

— Алексей, прием. Как слышишь меня? Перевал прошел? — хрипло прокашлял динамик старой автомобильной рации, пробиваясь сквозь густой треск статического электричества. — Слышу тебя, Саныч, — устало отозвался водитель, поднося к губам потертый тангенту. — Иду тяжело. Метель начинается. Видимость падает с каждой минутой. — Ты там давай, не гони. Дорога сейчас — чистое стекло. Лед встал крепко, но сверху пухляк наметает. Колеса держать не будут. Слышишь? — Слышу. Не маленький уже. Знаю, как по зимнику ходить...

— Ты бы поберегла себя, Павловна, не ровен час, бросится на тебя этот зверь , — негромко проговорил сосед Никита, придерживая тяжелую деревянную дверь сарая, сквозь щели которой пробивался морозный свет январского утра. — Не бросится, Никитич, она все понимает, — тихо ответила Анастасия Павловна, не поворачивая головы и продолжая аккуратно накладывать чистую льняную повязку на заднюю лапу крупной серой волчицы. — Живая душа всегда тепло помнит, особенно когда была на самом краю угасания. Посмотри в ее глаза, разве в них есть слепая злоба...

— Ну что, старая, опять метет так, что света белого не видать? — скрипучий, надтреснутый голос старика разорвал густую тишину избы. — Мяу, — протяжно и хрипло отозвалась с теплой печи облезлая кошка Мурка, приоткрыв один желтый глаз. — То-то и оно, занесет нас с тобой по самую крышу, — старик Матвей тяжело вздохнул, протягивая узловатую руку к висящему на гвоздике пуховому платку. — Как думаешь, Машутка, долго еще зима лютовать будет? Не отвечает... Молчит моя Машутка. Белоснежное покрывало укутало...

— Ты только посмотри, как он улыбается во сне, — прошептала Анна, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение. — Ему, наверное, снится что-то очень светлое, — тихо ответил Михаил, нежно обнимая жену за плечи. — Знаешь, Аня, я ведь долгие годы даже не смел надеяться, что в нашем доме когда-нибудь зазвучит детский смех. Мне казалось, наше время безвозвратно ушло. — Я тоже так думала, Миша. Я тоже... А теперь мне кажется, что вся наша жизнь до его появления была лишь долгим ожиданием...

— Алёша, шапку надень! Ветер же ледяной! — крикнула мать из окна, её голос показался мальчику странно далеким, почти чужим. — Надел уже, мам, — буркнул он себе под нос, натягивая потертую шапку-ушанку. Он знал, что она не услышит, но это было неважно. Важным было то, что он стоял на пороге своего мира. Мир Алёши, которому было всего восемь, начинался сразу за порогом их панельного дома. Это была вселенная, сотканная из вещей, которые взрослые называли «хламом» и «запустением», но которые для него дышали тайной...

— Говорят, Матвей совсем одичал там, на дальнем кордоне. Неделями в село не спускается, продукты не берёт. — Оставь его, Степан, — тихо ответил женский голос. — Человек тяжесть в душе носит. Лес его лечит, а может, и прячет от нас всех. — Да от себя не спрячешься. Замёрзнет ведь однажды, и никто не узнает, что был человек, что не было. — Не замёрзнет. Тайга своих держит крепче, чем мы думаем. Просто ему нужно время. Тайга дышала холодом. Это был тот самый пронзительный северный мороз, который не...

— Деда, смотри, как метет, света белого совсем не видать, — тихо сказала Полина, прижимаясь лбом к холодному стеклу маленького окна. — Зима в этом году суровая, Полюшка, — отозвался старик Макар, неторопливо подкидывая березовые поленья в гудящую печь. — Лес стонет от мороза, степь воет ветрами. Пусть себе метет, нам в тепле и уюте не страшно. Варя-то наша где запропастилась? — На печи греется, где же ей еще быть в такую лютую стужу, — улыбнулась девушка, поправляя шерстяной платок на плечах. Их...

— Опять ты, Матвей, хлеб вчерашний берешь, — вздохнула продавщица Нина, протягивая через прилавок бумажный пакет. — Взял бы свежего, горячего. Праздник ведь скоро, порадовал бы себя. — Мне и такой сгодится, Нина, — глухо отозвался старик, пряча сдачу в потертый карман куртки. — Некому у меня праздники праздновать. Вчерашний — он надежнее. Не крошится. — Эх, Матвей… Все сычом живешь. Хоть бы собаку завел, что ли. Зима впереди длинная. — Была у меня уже радость в жизни. Хватит с меня. Матвей плотнее...

— Поля, ты корзинку-то побольше бери. Август нынче щедрый, грузди сами в руки просятся, да и брусника поспела, — голос деда Степана мягко стелился над утренним туманом, сливаясь с шумом далекой реки. — Взяла, дедушка! И для ягод туесок захватила! — звонко отозвалась тринадцатилетняя Полина, поправляя съезжающий на плечи пуховый платок. — Только от меня ни на шаг, тайга шутить не любит, — нахмурил густые брови её старший брат, пятнадцатилетний Миша. Он деловито закидывал на плечо холщовый рюкзак, проверяя, плотно ли сидит на поясе тяжелый походный нож...

-Ну что, старый, метель-то расходится. Ты там как, держишься? — прохрипела рация глухим, полным статических помех голосом Михалыча, напарника по колонне, который отстал еще пару часов назад. — Держусь, куда я денусь...

— Илья Матвеевич, ты бы калитку починил, скрипит ведь на всю улицу, спать не даёт! — раздался из-за забора звонкий, чуть недовольный голос соседки Валентины. — Иди своей дорогой, Валя, без тебя разберусь, — глухо отозвался старик, накидывая на сутулые плечи выцветшую фуфайку и тяжело спускаясь по ступеням. — Некому тут ходить, чтобы калитку смазывать. Утро выдалось зябким, сырым, с тем особым осенним стылым ветром, который пробирает до самых костей. Илья Матвеевич привычным движением потянулся...

— Пап, а снег в этом году пахнет по-другому, чувствуешь? — спросил Алеша, поправляя съехавшую на лоб вязаную шапку-ушанку. — Снег как снег, сынок. Хвоей пахнет, сыростью талой, — ответил Иван, тяжело опуская на деревянную чурку тяжелый колун. Полено с сухим треском разлетелось надвое. — Ты бы в дом шел, ветер поднимается с низины. — Я еще немного погуляю, можно? Вон там, у старого оврага, кедровка кричит, хочу посмотреть, — мальчик переступил с ноги на ногу, кутаясь в отцовский шарф. — Иди, только за ручей не заступай...