Кот Баюн. Истории для всех.

Осень в том году выдалась какой-то пронзительной, словно природа хотела напоследок выплеснуть все свои краски перед долгим сном. Долина, укрытая кольцом гор, горела золотом и багрянцем. Воздух был таким густым и вкусным, что его хотелось пить, как ледяную родниковую воду. Посреди этого великолепия, по жухлой, но еще сочной траве, медленно тек живой поток — табун элитных лошадей. Их шкуры лоснились на солнце: гнедые, вороные, рыжие, они казались ожившими статуями, совершенными творениями природы...

Автобус чихнул густым сизым дымом, вздрогнул всем своим железным телом и затих, словно уставший зверь, добравшийся наконец до берлоги. Водитель, пожилой мужчина с густыми, как мох, усами, повернулся в салон и с сочувствием посмотрел на единственную пассажирку. — Ну вот и всё, приехали, — сказал он, барабаня пальцами по рулю. — Кедровая Падь. Конечная. Дальше только лес, медведи да тишина. Точно тебе сюда, дочка? Может, обратно поедем? Через четыре часа рейс будет. Мария поправила сбившуюся на плечи шаль, зябко передернула плечами и посмотрела в окно...

Тяжелые колеса грузовика, перемалывая прошлогоднюю хвою и влажный мох, в последний раз чавкнули на повороте, и гул мотора начал медленно растворяться в плотной тишине тайги. Иван Савельич стоял, опершись на длинную сучковатую палку, и смотрел вслед уходящей машине, пока сизый дымок выхлопа окончательно не растаял в воздухе, пахнущем прелой листвой, сыростью и тем особенным, острым запахом, который бывает только в глухом лесу ранней осенью. Теперь он остался один. Совсем один, если не считать старых...

Белое безмолвие укрывало землю плотным, тяжелым одеялом. Тайга дышала морозом, и этот вдох был таким глубоким, что стволы вековых кедров потрескивали, словно кости уставшего великана. Снег здесь был не таким, как в мире людей: он лежал чистыми, нетронутыми пластами, искрился под луной алмазной крошкой и глушил любые звуки, кроме тех, что принадлежали самому лесу. Посреди этого океана снега и тишины стоял Кедровый Клин. Деревня, которой давно не было ни на одной карте, казалась призраком. Избы, почерневшие...

Осенний дождь тяжело и монотонно стучал по стеклу большого окна просторной гостиной. Нина сидела за дубовым столом, аккуратно складывая листы новой рукописи. Двадцать пять лет она была невидимой опорой в этом доме. Двадцать пять лет она вычитывала, исправляла, а порой и полностью переписывала целые главы, создавая тот самый неповторимый стиль, за который читатели так любили книги ее мужа. Борис вошел в комнату резко, его шаги по паркету звучали глухо и тяжело. Он не смотрел на нее, перебирая какие-то бумаги на комоде...

Тайга не прощает суеты. Она дышит медленно, глубоко, словно живой, древний великан, укрытый тяжелым малахитовым одеялом из кедровых и еловых ветвей. Зимой это дыхание превращается в морозный туман, оседающий на стволах вековых деревьев пушистым инеем. Именно в такое время года тайга становится особенно прекрасной и особенно суровой. Сорокапятилетний Илья знал эту истину как никто другой. Человек жесткий, прагматичный, привыкший полагаться только на крепость собственных рук и остроту топора, он давно перестал видеть в лесу романтику...

Свирепый декабрьский мороз сковал тайгу так крепко, что, казалось, само время остановило свой бег среди вековых кедров и пушистых елей. Тишина стояла такая, что в ушах звенело от этого безмолвия, пугающего и величественного одновременно. Анна Матвеевна стояла посреди просторной избы, кутаясь в три толстых шерстяных свитера, и смотрела, как изо рта вырывается густое облачко пара. Ей было шестьдесят лет. Сорок из них она отдала огромному, шумному хлебозаводу, где проработала главным технологом. Всю...

Зимнее утро в тайге начинается не со света, а со звука. Сначала это лишь едва уловимый скрип промерзших бревен старой избы, затем сухое, колкое потрескивание остывающей печи, и, наконец, тихий, но настойчивый шорох снега, который ветер гонит по крыше. Дед Игнат открыл глаза и долго смотрел в темный потолок, слушая это дыхание зимнего леса. Ему было семьдесят лет, и большую часть этих лет он провел здесь, среди бескрайних снегов и вековых кедров. Тело отзывалось на пробуждение привычной тягучей болью в суставах...

Река в то утро дышала тяжело, с хрипом, словно огромный, уставший за долгую зиму зверь, который никак не мог сбросить с себя ледяной панцирь. Над темно-серой, почти черной водой висел густой туман, пахнущий сыростью, подтаявшим снегом и старой хвоей. Где-то в глубине этого молочного марева слышался треск — это ломались льдины, натыкаясь друг на друга в весенней толкотне. Дед Захар стоял на деревянном настиле своего дебаркадера и смотрел в эту мутную даль. Ему было шестьдесят пять, но в своем брезентовом...

Тайга не любит суеты, она дышит глубоко и медленно, словно огромный спящий зверь, укрытый одеялом из мхов и лишайников. Здесь время течет иначе, не по циферблату часов, а по движению солнца, по длине теней, падающих от вековых кедров, по цвету хвои и скрипу снега под ногами. В этом зеленом океане, простирающемся на сотни верст без единого дымка человеческого жилья, жил Михаил. Он был частью этого леса, его тенью, его хранителем и пленником одновременно. Михаил давно перестал считать годы. Его...

Бархатный, густой свет софитов заливал сцену, превращая черный лак рояля в зеркальное озеро, в котором отражалась вся жизнь Вероники. Зал дышал в унисон с ее руками. Каждое прикосновение к клавишам было не просто звуком, а продолжением ее дыхания, ее сердцебиения. Она играла Чайковского, и музыка лилась, как широкая река, заполняя собой все пространство, от партера до галерки. Но где-то в глубине, на кончиках пальцев левой руки, зародилось странное, чужеродное ощущение. Словно невидимая нить натянулась и вдруг, беззвучно для остальных, но оглушительно для нее, лопнула...

Тайга дышала вечностью. Это было особое, густое дыхание, настоянное на прелой хвое, мокром мхе и ледяной воде горных ручьев, что с шумом пробивали себе дорогу сквозь камень. Тысяча девятьсот тридцать восьмой год выдался на редкость теплым, и осень в этих диких, нехоженых местах задержалась, расстелив по сопкам золотые и багряные ковры. Солнце, уже не такое жгучее, как летом, мягко гладило верхушки кедров, и в этом спокойствии казалось, что в мире нет ни времени, ни суеты, ни бед. Двое молодых мужчин шли вдоль русла безымянной реки...