Домашние истории от Галины

Я его не сразу заметила. Сначала увидела ботинки. Они стояли у батареи на площадке между вторым и третьим этажами, ровно, носками к стене, будто кто-то вернулся домой и разулся в прихожей. Было начало ноября. Я шла с дежурства, руки пахли хлоргексидином, в пакете лежали хлеб и кефир. Ключи сжимала в кармане, потому что перчатки опять забыла в «газели». Лампочка на площадке моргнула, прежде чем загореться. Она так делала каждый раз, я давно привыкла. А вот ботинки здесь стояли впервые. Мужские, сорок третий или сорок четвёртый, потёртые, но чистые...

Зять мой Аркадий, человек крупного, основательного пошиба, из той породы провинциальных мужчин средней руки, которые в сорок пять обзаводятся костюмом из «Мужской моды» на Свободе и убеждением, что они уже в той точке биографии, где всё положенное им – положено, начал в марте называть нашу квартиру «нашей». Не моей, как было заведено двадцать четыре года, и даже не Лизиной (Лиза – моя дочь, его жена, существо хрупкого редакторского устройства, ровно такое же, каким была я в её возрасте, только без моего тиражного запаса терпения)...

Эта наша калужская осень, та самая, в которой Ока с утра серая, к обеду делается жестяной, а к шести начинает отдавать тем особенным холодом, который у нас, в частном секторе на спуске к воде, помнит вся моя жизнь. Я шла по Кирова с папкой под мышкой, и в этой папке, между бумажным блокнотом учеников и квитанцией на настройку рояля, лежала доверенность: тонкая, в четыре страницы, с прозрачным окошечком фамилии. Не то чтобы я тогда уже что-то подозревала. Я просто шла подписывать "одну простую бумагу...

Коробка из-под печенья стояла на верхней полке, за пакетами с мукой. Лёня думал, там чай. Ну, знаете, как это бывает. Человек живёт с тобой в одной квартире, каждое утро садится за тот же стол, берёт свою кружку с выцветшей надписью «Лучшему папе», а что у тебя на верхней полке, не знает. Не потому что плохой. Просто не смотрит туда. Я туда залезала раз в месяц. Вставала на табуретку, отодвигала муку, доставала коробку. Клала внутрь сложенную вчетверо бумажку. Ставила обратно. Пятнадцать лет подряд...

Я работаю в лаборатории при поликлинике. Принимаю кровь, раскладываю пробирки по штативам, подписываю бланки. За восемь лет привыкла к чужим фамилиям на тонкой бумаге. Они проходят через руки и не задерживаются. А в тот вторник на бланке была фамилия сестры. Не то чтобы это так уж странно. Люди сдают анализы, сёстры болеют, в жизни бывает всякое. Но бланк был не из терапии. Он пришёл из женской консультации, и почерк на нём стоял не Ларисин, а врачебный, мелкий, с наклоном влево. Значит, её направили...

Мастерская пахла сосной. Я стояла на пороге и не понимала, откуда этот запах, потому что отца не было уже три недели. Не то чтобы я ехала сюда с каким-то чувством. Никакого чувства не было. Были билеты на поезд, гостиница на две ночи, папка с документами в сумке. Список дел на листочке, который я написала ещё дома, в Воронеже, за кухонным столом. Закрыть ИП. Подписать бумаги у нотариуса. Выставить помещение на продажу. Три пункта, два дня, один поезд обратно. Мать позвонила накануне отъезда. – Только быстро, Нелли...

Эту нашу прихожую, узкую, как пенал четвероклассника, с зеркалом, в котором умещается только лоб и брови, я знаю наизусть, до запаха старого лака на тумбочке для обуви. Тридцать четыре года назад мы с Мишей въехали сюда молодыми, с одной хрустальной вазой, двумя чемоданами и общей уверенностью, что это, конечно, временно. Из временного, как у нас всегда бывает, получилось основное. И вот в этом самом пенале, в среду, в начале седьмого, я и нашла тот синий конверт. Он лежал на третьей полке тумбочки, между квитанцией за домофон и старой записной книжкой, в которой ещё мамин почерк...

Ах, эта её фраза («тебе повезло, что тебя взяли в нашу семью») жила у Аделаиды Марковны в гардеробе ровно так же, как кримпленовое платье цвета морской волны, висевшее в шкафу с восьмидесятого года: вынималось по поводу и без, к гостям и наедине, и всегда со значением. Я носила её на себе двадцать лет. Не платье, конечно. Фразу. Свекровь моя была женщиной крепкого редакторского пошиба, тех уже почти вымерших советских редакторш, что сорок лет правили чужие рукописи в научном издательстве на Большой Полянке и, как водится, после редактуры всегда чувствовали себя умнее автора...

Знаете, есть библиотечная среда. В ней пахнет именно средой, а не книгами. Книги там стоят молча, а среда живёт. Это пыль, клей, лак, чьи-то губная помада на корешке, пакетик чая, оставленный за стопкой словарей. Ещё немножко лекарств. В среду у меня утро тихое. До одиннадцати приходят разве что бабушки с детективами. После одиннадцати начинается остальное. Я работаю здесь сорок один год. Сначала была абонементом, потом каталогом, потом отделом обслуживания. Теперь я почти на всё. Заведующая Юлия Михайловна летом выходит на пенсию...

Телефон у мамы был кнопочный. Старый, «Нокия», с потёртой кнопкой «пять». Как её не стало я унесла его к себе. Просто чтобы не оставлять в пустой квартире. Он лежал в кармане пальто три дня. На четвёртый зазвонил. Знаете, как бывает. Думаешь, ошиблись номером. Берёшь трубку, говоришь «вы не туда», и кладёшь. Я взяла трубку. – Фаина Петровна? Голос мужской, ровный. Так говорят, когда читают по бумажке. Я этот тон знаю. У меня на работе так разговаривают с теми, кому отказывают. – Фаины Петровны нет, – сказала я...

Я взяла её пальто, потому что моё промокло насквозь. Зашла на двадцать минут, отдать книгу. Книга была её, а лежала у меня всю зиму. Сестра открыла дверь и сразу отвернулась к плите. На плите кипело что-то с лавровым листом. – Ты чего такая, мокрая? – Дождь. – Куртку дать? – Любую. Я взяла с крючка серое длинное пальто. Старое, ещё мамино, по-моему. Или Риммино. Я не помнила. Я просто знала, что в этой прихожей раньше висели мои вещи, а теперь висят её. Ну, в общем, давно не мои. Я обернулась к зеркалу...

Знаете, как бывает. Я хотела отнести пиджак в химчистку. Старый, осенний. Он его давно не носил. Висел в шкафу с краю, между зимним пуховиком и плащом. Я выложила содержимое карманов на стол. Платок. Чек из аптеки за прошлый год. Монетка. И записная книжка. Маленькая. В коричневой дерматиновой обложке. На углу потёртость. Я её раньше не видела. Вернее, может, и видела. Но не помню. Виктор не из тех, кто записывает. У него всё в телефоне. Календарь, заметки, банк. А тут книжка. Я открыла её на середине...