Домашние истории от Галины

Сберкасса на Серпуховской (то самое отделение, в котором Аделаида Марковна открыла счёт в две тысячи третьем) за двадцать лет меняла вывеску четыре раза, цвет стен три раза и зелёную краску на батареях ни разу. Когда я пришла туда в мае двадцать третьего, с выпиской и доверенностью от Юры, меня встретил тот же запах: старого линолеума, тёплой пыли и копировальной бумаги, который у меня всегда ассоциировался не с банками, а с поликлиниками брежневского образца. У окошка номер четыре сидела женщина...

Моя профессия, реставратор по дереву, мастер, как пишут в старых документах, прикладного искусства, научила меня одному простому и очень жестокому навыку: видеть про вещь больше, чем она хочет о себе сообщить. Не сразу научила, конечно. Сначала был институт, потом музейная мастерская в одном из тех московских переулков, в которых даже асфальт лежит как-то по-старому, потом своя крошечная мастерская в полуподвале на Бауманской, с окном, в которое видны только ноги прохожих и хвост соседской таксы...

Утренний электропоезд Москва – Тула отходил в шесть пятнадцать. Вагон был холодным, как привокзальный буфет в полпервого ночи. Я села у окна, у второго окна от тамбура, у того, где батарея нагревает правый локоть, и положила на колени тёплую сумку. В сумке лежали пирожки. С капустой, с яблоком и с курагой. Курагу я мочила всю ночь, как ещё мама учила. Пирожки были для дочки, для зятя и для маленького. Маленькому шла седьмая неделя. Я ехала в Москву, к ним, в первый раз с тех пор, как меня выписали с этим моим коленом...

Я разложила тридцать четыре листа на кухонном столе. Аккуратно, в три ряда, как раскладывают карточки с гласными и согласными в первом классе. Чай остыл первый раз. Я, в общем-то, и не пила. – Тань, ну ты до утра будешь? – Виктор встал в проходе, в трикотажной майке, с полотенцем через плечо. – До утра не до утра. Часа полтора ещё. Музей в среду, без согласий не пустят. – Без согласий, – повторил он. – Это вы серьёзно теперь. – Это мы всегда серьёзно. Иди уже. Я скоро. Он постоял ещё. Потом ушёл в комнату, и оттуда сразу включился телевизор...

В Меховую галерею я пошла на следующий день. Это в центре. Я там бывала однажды, давно, мы с Зинаидой смотрели на витрину и смеялись. Тогда казалось – несерьёзно, далеко, не наше. Сейчас я зашла внутрь. Внутри пахло кожей и чем-то сладким. Освежитель, наверное. Или духи продавщицы. Продавщица подошла сразу. Молодая, в чёрном костюме. – Добрый день. Чем могу помочь? – Я насчёт заказа. На фамилию. Я назвала фамилию. Нашу фамилию. Она кивнула. Стала листать что-то на планшете. – Да, у нас оформлен заказ...

Она позвонила в четверг. Представилась полным именем, как делают чужие. Сказала: «Вера Павловна, я хочу приехать к вам в субботу. Мама просила». Я положила трубку и минуту стояла в коридоре. Бывает такой звонок, после которого смотришь на стену и не понимаешь, что только что произошло. Людмила. Голос ровный, незнакомый, и это «мама просила» на прощание, которое ничего не объяснило. Знаете, за тридцать восемь лет в районной библиотеке лица читательниц перемешались. Если закрою глаза, увижу только руки...

Флешку я нашла в бардачке. Чёрная, с потёртой надписью «16 GB», буквы уже расплылись. Геннадий уволился на прошлой неделе. Машину нужно было вычистить и передать новому водителю, и это, ну, в общем, тоже на мне. Я диспетчер. В маленьком таксопарке всё, что между сменами, моя забота. Машина стояла в дальнем углу стоянки. Белая «Шкода» с вмятиной на заднем бампере, которую Геннадий так и не починил за всё время. Я ему дважды напоминала. Он кивал, а бампер оставался тот же. Я открыла водительскую дверь и села...

Я его не сразу заметила. Сначала увидела ботинки. Они стояли у батареи на площадке между вторым и третьим этажами, ровно, носками к стене, будто кто-то вернулся домой и разулся в прихожей. Было начало ноября. Я шла с дежурства, руки пахли хлоргексидином, в пакете лежали хлеб и кефир. Ключи сжимала в кармане, потому что перчатки опять забыла в «газели». Лампочка на площадке моргнула, прежде чем загореться. Она так делала каждый раз, я давно привыкла. А вот ботинки здесь стояли впервые. Мужские, сорок третий или сорок четвёртый, потёртые, но чистые...

Зять мой Аркадий, человек крупного, основательного пошиба, из той породы провинциальных мужчин средней руки, которые в сорок пять обзаводятся костюмом из «Мужской моды» на Свободе и убеждением, что они уже в той точке биографии, где всё положенное им – положено, начал в марте называть нашу квартиру «нашей». Не моей, как было заведено двадцать четыре года, и даже не Лизиной (Лиза – моя дочь, его жена, существо хрупкого редакторского устройства, ровно такое же, каким была я в её возрасте, только без моего тиражного запаса терпения)...

Эта наша калужская осень, та самая, в которой Ока с утра серая, к обеду делается жестяной, а к шести начинает отдавать тем особенным холодом, который у нас, в частном секторе на спуске к воде, помнит вся моя жизнь. Я шла по Кирова с папкой под мышкой, и в этой папке, между бумажным блокнотом учеников и квитанцией на настройку рояля, лежала доверенность: тонкая, в четыре страницы, с прозрачным окошечком фамилии. Не то чтобы я тогда уже что-то подозревала. Я просто шла подписывать "одну простую бумагу...

Коробка из-под печенья стояла на верхней полке, за пакетами с мукой. Лёня думал, там чай. Ну, знаете, как это бывает. Человек живёт с тобой в одной квартире, каждое утро садится за тот же стол, берёт свою кружку с выцветшей надписью «Лучшему папе», а что у тебя на верхней полке, не знает. Не потому что плохой. Просто не смотрит туда. Я туда залезала раз в месяц. Вставала на табуретку, отодвигала муку, доставала коробку. Клала внутрь сложенную вчетверо бумажку. Ставила обратно. Пятнадцать лет подряд...

Я работаю в лаборатории при поликлинике. Принимаю кровь, раскладываю пробирки по штативам, подписываю бланки. За восемь лет привыкла к чужим фамилиям на тонкой бумаге. Они проходят через руки и не задерживаются. А в тот вторник на бланке была фамилия сестры. Не то чтобы это так уж странно. Люди сдают анализы, сёстры болеют, в жизни бывает всякое. Но бланк был не из терапии. Он пришёл из женской консультации, и почерк на нём стоял не Ларисин, а врачебный, мелкий, с наклоном влево. Значит, её направили...