Грусть со смыслом

Конверт лежал в почтовом ящике между счётом за электричество и рекламой пиццерии. Марина достала его машинально. Плотный, желтоватый от времени — бумага явно пролежала где-то годы. На лицевой стороне — её имя. Марина Дмитриевна Соколова. Адрес правильный, вплоть до квартиры. Обратный адрес — школа номер сорок семь. Город, улица Школьная, дом четыре. Она остановилась у лифта. Пальцы сами провели по конверту — шершавый, с лёгким запахом старой бумаги. Чем-то он пах ещё. Чем-то знакомым. Школьным. Школа номер сорок семь...

– Митенька, слушай сказку. Голос матери. Мягкий, тёплый. Я никогда не слышала его таким. Диктофон лежал в коробке из-под обуви, на антресолях. Рядом — четырнадцать кассет, перетянутых аптечной резинкой. Мать умерла два месяца назад, и я только сейчас добралась до её вещей. Сорок два года я была единственным ребёнком. Единственной дочерью. И вот теперь сижу на полу её спальни и слушаю, как она читает сказку кому-то по имени Митя. – Жили-были старик со старухой. Была у них дочка и маленький сынок....

Два часа сорок семь минут ночи. Максим сидел на продавленном стуле, пластиковый стаканчик с кофе грелся в ладони. Кофе был машинный — горький, с металлическим привкусом. Он пил его уже шестой год на этой станции. Привык. Монитор диспетчерской мерцал синим. Гудел кондиционер. Из коридора тянуло хлоркой — санитарка прошла со шваброй полчаса назад. Тихая ночь. Он не знал, что через семь минут увидит лицо человека, которого ненавидел три года. — Сколько осталось? — спросил Паша, не открывая глаз. Он лежал на кушетке у стены, рыжеватая борода торчала в потолок...

Коробка из-под обуви «Скороход». Потёртая. Углы примяты. Андрей держал её на весу, не решаясь опустить на пол. Мать умерла месяц назад. Тихо. Во сне. Как она и хотела — никого не обременять. Он приехал разбирать вещи. Один. Алёна предлагала помочь, но он отказался. Это нужно было сделать самому. Квартира пахла нафталином и старыми духами — «Красная Москва». Мать пользовалась ими всю жизнь. Пыль на подоконнике золотилась в апрельском солнце. Часы с кукушкой на стене тикали — мать заводила их каждое воскресенье, и инерция ещё не кончилась...

Билет на обратный рейс жонглировал в пальцах Марины, как маленькая улика против самой судьбы. Адлер встретил их с мамой не ласковым бризом, а яростным штормом, который за три дня превратил набережную в полосу препятствий из поваленных зонтиков и мутной пены. Когда мама в очередной раз чихнула, кутаясь в тонкий кардиган, Марина решительно открыла приложение авиакомпании. — Марин, может, позвонишь? — заволновалась Тамара Петровна, выходя из машины. — Вдруг он там в одном нижнем белье со стремянкой бегает? Мужчины не любят таких сюрпризов...

Вера Петровна проснулась от странного ощущения — будто левая рука онемела и стала чужой. Она попыталась пошевелить пальцами, но они не слушались. На тумбочке рядом с кроватью стояла чёрно-белая фотография мужа Николая, умершего восемь лет назад. Вера Петровна хотела позвать на помощь, открыла рот — и не смогла произнести ни звука. Последнее, что она запомнила — как пол квартиры стремительно приближается к её лицу. Людмила Ивановна, бывший учитель русского языка, возвращалась из магазина. На пятом этаже она заметила, что дверь квартиры сорок два приоткрыта...

Чёрный Samsung выпал из внутреннего кармана куртки Антона вместе с чеком из «Пятёрочки». Я подняла телефон, повертела в руках. Странно. У мужа iPhone, я сама дарила на прошлый день рождения. Экран засветился от прикосновения. Без пароля. Telegram открыт на последнем чате. Я прошла на кухню, села за стол. Пальцы чуть дрожали, когда я нажала на диалог. Контакт назывался «Верочка ❤️». Аватарка — моё фото. Пятилетней давности, в белом платье, на дне рождения подруги. Ник @vera_solnce. Я пролистала вверх...

На моём холодильнике до сих пор висит та фотография. Мы с Олегом на набережной в Сочи. Я в белом сарафане, он обнимает меня за талию. Оба смеёмся. Счастливые. Загорелые. Иногда я смотрю на неё и думаю: кто эта женщина? Неужели это я — та, что верила каждому его слову десять лет? Но я забегаю вперёд. Мы познакомились летом две тысячи пятнадцатого. Мне было двадцать шесть. Я только-только открыла своё архитектурное бюро — крошечный офис на Таганке, один компьютер, один стол, я и мои амбиции. В тот день я сидела в «Шоколаднице» на Арбате...

Руки Сергея лежали на подлокотниках инвалидной коляски. Правая — ладонью вверх. И на ней, от запястья к локтю, тянулась белая полоса шрама. Алина смотрела на этот шрам и не могла вдохнуть. — Проходите, располагайтеш-ш-шь, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. И это «ш» на конце — как шипение. Егор мягко подтолкнул её в спину: — Знакомься, это мой отец. Папа, это Алина. Она кивнула. Губы не слушались. В голове билось одно: это он. Это был он. Они познакомились в кофейне на Тверской. Алина ждала подругу, Егор — забирал заказ...

Сто сорок семь свадеб. Я снимала чужое счастье восемь лет подряд и давно перестала верить в то, что фиксировала на камеру. Загородный отель «Усадьба Ольховка» встретил меня запахом свежих цветов и суетой декораторов. Суббота, десять утра, март. За окнами ещё лежал снег, но внутри уже царила весна — арки из белых роз, ленты, свечи. Классика жанра. — Марина Владимировна, невеста в двести третьем номере, — Ирина, моя ассистентка, протянула мне планшет с таймингом. Рыжий хвост дёргался в такт её словам...