Нелли пишет ✍️

Оксана зашла на кухню, когда муж уже заканчивал ужин. Она долго не могла начать — всё переставляла чашки, вытирала и без того чистый стол, смотрела в окно на мокрый двор. Никита отодвинул тарелку, посмотрел на жену. — Оксана. Что случилось? Она опустилась на стул напротив, достала платочек, промокнула глаза. Никита молчал — знал, что торопить не нужно. — Я не знаю, что делать с мамой, — начала она наконец. — Она уже еле ходит. Эту зиму в своём домике просто не переживёт — он и так сыплется. Трубы замёрзнут, и всё...

Знаете как бывает — живёшь и думаешь, что самое страшное уже позади. Мужа похоронила. Одна подняла сына. Одна, без копейки помощи, без чьего-то плеча рядом. Ничего, справилась. Думала — вот оно, самое трудное. Дальше легче будет. А дальше, к нам пришла Кристина. Антоша привёл её знакомиться в июле. Стояла невыносимая жара, но я , как и полагается матери,напекла всего — пироги, блины, салаты три штуки. Накрыла праздничный стол. Волновалась как девчонка, честное слово. И тут вошла она — высокая, стильная, джинсы в облипку, волосы убраны вот так, небрежно, но видно что час потратила...

Мне позвонила незнакомая женщина. Номер не определился. Я вообще-то не беру такие звонки — спам, реклама, всякая ерунда. Но что-то дёрнуло. Взяла. — Вы Марина Соколова? — Да. — Дочь Виктора Соколова? — Да. А кто вы? Пауза. — Меня зовут Ирина. Я... я жена вашего отца. Марина, ваш отец умер. В пятницу. Случился инфаркт. Я стояла посреди кухни с чашкой кофе в руках. Стояла и молчала. — Марина? Вы слышите меня? — Слышу, — говорю. Голос ровный. Сама удивилась. — Похороны завтра. Я подумала, что вы должны знать...

Сын позвонил мне в среду вечером. Я как раз жарила котлеты — стояла у плиты, волосы собраны кое-как, фартук в муке. Телефон лежал на подоконнике, и когда он завибрировал, я покосилась на экран и увидела: «Артём». Вытерла руки о фартук. Взяла трубку. — Мам, — сказал он, — нам нужно поговорить. У меня внутри что-то сжалось. Вот это «нам нужно поговорить» — оно никогда не предвещает ничего хорошего. Так не начинают разговоры про погоду или про то, не надо ли чего купить в магазине. — Говори, — сказала я...

Меня зовут Галина. Мне 47 лет. И я хочу рассказать вам то, о чём молчу уже четыре года. Не для жалости. Нет.Для того, чтобы вы посмотрели на своих детей сегодня вечером. Внимательно. Мой сын был самым обычным мальчиком. Вот что самое страшное в этой истории. Не было никаких знаков, которые я игнорировала. Не было криков, битой посуды, приводов в полицию. Костя был — немного тихим, немного замкнутым, любил компьютер, любил пиццу с грибами, смешно смеялся над тупыми видео на ютубе. Отец ушёл, когда Косте было одиннадцать...

Валентина Петровна жила на третьем этаже ровно над нами — двадцать два года. Я помню её с детства. Маленькая, сухая, всегда в одном и том же сером пальто, даже летом. Она никогда не здоровалась первой. Стояла у почтового ящика, смотрела сквозь тебя и уходила. Дети в нашем подъезде её боялись. Называли ведьмой. Мама говорила: «Не трогай её, она просто нелюдимая». Но я видел кое-что ещё. По ночам она ходила. Не просто ходила — она двигала мебель. Регулярно, почти ритмично, будто что-то искала или от чего-то убегала внутри собственной квартиры...

— Ир, ну ты чего? — сказала Маша, смеясь в трубку. — Я просто заехала к вам, Дима был дома, мы попили чай, всё. Ты что, ревнуешь к подруге? — Нет, — сказала я. — Не ревную. — Ну и правильно. Глупости какие. — Маш, — сказала я. — А ты зачем приезжала? Ты же недавно у нас была. — Ну... недавно. Месяц назад, наверное. Пауза. Совсем короткая. Но я её услышала. — Ир, вообще-то ты странная сегодня. Устала, наверное? — Голос стал чуть другим. Чуть более лёгким. Так говорят, когда уводят разговор в сторону...

— Ну и что ты расплакалась? — сказала мама, глядя на меня с порога. — Подумаешь, двойка. Реветь ты умеешь. Лучше бы учиться умела. Мне было девять лет. Я пришла из школы с дневником и красной отметкой по математике, и всю дорогу домой готовилась к разговору. Хотела сказать — мам, я старалась, мам, я не поняла, мам, помоги мне разобраться. Сказала только: мама, я получила двойку. Она посмотрела в дневник. Потом на меня. — Иди делай уроки. Я ушла в комнату и плакала тихо, в подушку. Потому что я уже знала: плакать при маме нельзя...

Меня зовут Света. Мне сорок два года, я бухгалтер, у меня двое детей и муж Серёжа, с которым мы прожили семнадцать лет. Я не пьяница, не гулящая, не из тех, про кого говорят «сама виновата». Я обычная женщина. И я изменила. Вот так просто.Взяла и изменила. До сих пор не знаю, правильно это написать вслух или нет. Но молчать больше не могу. Это началось не с Антона. Это началось с того вечера три года назад, когда я пришла домой после тяжёлого дня — квартальный отчёт, скандал с директором, разлитый на клавиатуру кофе — и сказала Серёже: — Серёж, мне так плохо сегодня...

— Ой, Танечка, ну ты же понимаешь, — сказала Валентина Ивановна голосом, от которого у меня сразу заныло под лопаткой. — Серёженька столько тянет. И ипотека, и машина, и вы с детьми... — Валентина Ивановна, — сказала я спокойно, — Серёжа не один тянет. Я тоже работаю. — Ну да, ну да. — Она махнула рукой — так, как машут на несущественное. — Конечно, работаешь. Но ты же понимаешь, что у мужчины совсем другие расходы. Серёжа — он добытчик. Я посмотрела на мужа. Серёжа сидел рядом и старательно изучал узор на скатерти...

— Николай,сколько можно,ты сегодня опять так поздно, — констатировала я, не оборачиваясь на его шаги. — Совещание затянулось, ты сама должна понимать. — В пятницу то вечером? — Лена. — В его голосе появилась та самая интонация — чуть усталая, чуть раздражённая. — Ну что ты опять начинаешь. — Я ничего, — сказала я. — Ужин готов. Мой руки. Он прошёл мимо меня . Я почувствовала запах — лёгкий, почти неуловимый. Чужие духи. Дорогие. Не мои. Это был две тысячи двенадцатый год. Мы прожили с Колей шесть лет...

Меня зовут Света. Мне сорок два года, я бухгалтер, у меня двое детей и муж Серёжа, с которым мы прожили семнадцать лет. Я не пьяница, не гулящая, не из тех, про кого говорят «сама виновата». Я обычная женщина. И я изменила. Вот так просто.Взяла и изменила. До сих пор не знаю, правильно это написать вслух или нет. Но молчать больше не могу. Это началось не с Антона. Это началось с того вечера три года назад, когда я пришла домой после тяжёлого дня — квартальный отчёт, скандал с директором, разлитый на клавиатуру кофе — и сказала Серёже: — Серёж, мне так плохо сегодня...