Запах счастья. Истории для души от Ирины Карповой

Надежда Петровна, женщина строгой выправки и аккуратной прически, не любила беспорядка. Поэтому, когда после смерти мужа она решила разобрать антресоль, она действовала методично: коробка с новогодними игрушками, стопка старых журналов «Работница», папка с документами, в которой лежали её дипломы, свидетельство о браке и метрика дочери Кати. Катя… Мысль о дочери привычно согрела сердце. Она жила в соседнем городе, приезжала редко, на звонила каждую неделю. Перебирая бумаги на самом дне папки, она наткнулась на узкий конверт из плотной, пожелтевшей бумаги...

Анюта приехала на майские праздники в деревню к тетушке Пелагее с легким трепетом и коробкой конфет. После большого загазованного и шумного города здесь пахло иначе. Воздух был густой, сырой, с непонятными сладковатыми нотами прошлогодней листвы, дыма и какой-то огромной, пробуждающейся силы. «Вот и отдохнешь, душенька, - сказал тетушка, расставляя по полкам баночки с вареньем. - Воздух, молоко, тишина. У Маркеловых сынок, Савва, тоже на праздники приехал. Студент. Можешь, коли скучно станет, с ним погулять...

Он сидел в дальнем углу складного стола, придавленный к пластмассовым динозаврам пыльной фарфоровой статуэткой. Солнце блошиного рынка, равнодушное и яркое, высвечивало каждую дырочку на его свалявшемся меху, каждую протертую до ниток лапу. Один глаз, черный и блестящий, смотрел в небо, а второй отсутствовал начисто, оставляя на мордочке лишь темный провал и несколько стежков грубой нитки. Алексей даже не знал, зачем остановился. Он просто устал бродить между рядами, где продавали чужую жизнь, и его взгляд зацепился за этого медведя...

Поезд размеренно покачивался, отбивая чечетку колесами на стыках рельс. За окном, в чернильной темноте, изредка вспыхивали одинокие огоньки полустанков. В купе, помимо меня, было еще три человека, но все они уже давно спали: на верхней полке женщина с ребенком и пожилой мужчина. Спать не хотелось. Я сидел у окна, пытаясь разглядеть в отражении стекла собственное отражение, но мысли, в последние месяцы напоминавшие осиное гнездо отвлекали мое сознание. Работа, кредит, недавняя ссора с девушкой — все это перемалывалось в голове снова и снова, не давая покоя...

Женщина, родившая ее Мишу, не возлюбила Лену с первого взгляда. Вернее сказать, с первого упоминания о ней, как о новой пассии ее сына. «Она нам кого-нибудь родит?» - крикнула Тамара Петровна с порога, застав сына у себя дома. «Ты о чем, мам?» - ничего не подозревая спросил ее Миша, выглянув из-за угла комнаты. Он зашел, чтобы починить протекающий кран. «О твоей Лене. Молва людская донесла с кем ты там встречаешься. А мать-то и не в курсе» - неугомонно продолжила она. Михаил ничего не ответил, просто пожал плечами и продолжил заниматься своими делами...

Хлеб был черствый, с запахом дыма и со вкусом горькой лебеды. Таня отламывала маленькие кусочки и медленно пережёвывала их, стараясь продлить это скудное удовольствие. В опустевшем доме пахло болезнью и безнадежностью. «Танюшка... надо...» - прошептала ей мать, и дочь поняла ее с полуслова. «Надо» означало «надо выживать». В сорок пятом, вернувшийся с фронта отец, весь израненный, прожил не долго и ровно через год, в сорок шестом, его не стало. И мать, без того худая и хрупкая женщина, да еще подорвавшая свое здоровье в холодном цеху, быстро слегла...

Анна всегда знала, что ее жизнь пройдёт здесь, в Полдневом. В этом небольшом сельском доме, построенном еще ее дедом, в котором она родилась. В этой самой горнице с низкими потолками, где зимой трещала печь, а летом пахло свежевымытыми полами. Стены здесь помнили, как отец, вернувшись с поля, качал маленькую Анюту на коленях, а мама пела по вечерам, зашивая ее платья. Но потом их не стало, ушли один за другим. Остался только этот дом, да корова Машка, да огород, который кормил ее лучше, чем колхозная пайка...

Шесть часов утра. Петр Аркадьевич проснулся на секунду раньше, чем зазвонил будильник на тумбочке. Тридцать лет привычки сделали свое дело и его внутренние часы стали точнее любого механизма. Он потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, встал с раскладушки у кровати жены и на цыпочках вышел на кухню. На автомате поставил чайник, достал из холодильника творог и натер в него яблоко. А за окном, за ажурными занавесками разливался розовый рассвет. Ранний гость осеннего утра. Через двадцать минут, как всегда, он подошел к кровати...

Дождь стучал по крыше дешёвого хостела, где Ахмед делил комнату с тремя такими же, как он, потерянными душами. Прошло уже четыре месяца с тех пор, как он пересёк границу, оставив позади не только дом, но и часть себя. Война забрала всё: каменный дом с виноградной лозой во дворе, мастерскую, где он чинил часы, смех жены Лейлы, будущее сына. Теперь у него остался только потёртый рюкзак, фотография, которую он берег как святыню, и чувство, будто он дышит под водой. Каждое утро он шёл по мокрым улицам...

Еще до того, как открыть глаза, Дмитрий ощутил знакомую пустоту. Мир проснулся, но его обоняние все еще спало глухим, беспробудным сном. Он открыл глаза в привычной, лишенной запахов реальности. Ни пыльного запаха подушки, ни аромата кофе, просачивающегося из кухни, ничего. Только вакуум и пустота, будто кто-то выключил один из каналов восприятия мира. Прошло уже два года с той аварии, но каждое утро он заново переживал этот момент отключения. Врачи говорили, что нужно время, чтобы все восстановилось...

В гараже пахло деревом, маслом и старыми книгами. Этот знакомый аромат ударил в ноздри, едва Марина открыла ржавую дверь. Она замерла на пороге, закрыв глаза. Тридцать четыре года, а она снова чувствует себя восьмилетней девочкой, стоящей рядом с отцом у верстака. Солнечные лучи едва пробивались через запыленное окно, освещая танцующие пылинки. Все было на своих местах: аккуратно развешанные по стенам инструменты, банки с гвоздями и шурупами, сколоченные из фанеры полки, уставленные книгами по столярному делу, смешными старыми детективами и техническими журналами...

Метафорические истории это особый язык души. Они разговаривают с нами не прямо, а через образы и символы, подобные ключам, подобранным к сложным замкам чувств. Когда слова оказываются слишком грубыми или болезненными, чтобы описать страх, боль или тоску, на сцену выходит сказка. И тогда метафора перестает быть просто красивым сравнением. Она становится озарением, внезапным, ясным и тихим пониманием. Это шутка, за которой скрывается слеза, и слеза, в которой растворяется улыбка. Они не рассказывают нам о чувствах...