Работа с утратой

Я открыла дверь двум мужикам. Они были логичным и на прядок худшим продолжением Тани. - покойник где? – с наездом, бесцеремонно и безучастно заглянул мне через плечо в комнату, где на кровати лежал отец. - общайтесь корректнее – он нам не покойник! – наехала я в ответ. - а че вам не нравится? Я даже обрадовалась, что сейчас смогу раствориться во второй волне ярости. - мальчики, ну вы чего, действительно, - закудахтала Таня, зная, что у меня в телефоне штук пять номеров от ее конкурентов. - Таня, убери их к черту отсюда! – заорала я...

Ритуальную службу рекомендовала его сестра. Меньше года назад они делали похороны деда, отца моего отца. Отец умер в 66. Деду было 92. Хорошие гены не сработали. Мы вызвали ее и попросили не торопиться. Мы хотим побыть с ним. Всегда. Мы вообще-то только и хотим, что быть с ним и никто нам не нужен. А пока приехала полиция. Опять какие-то бумаги. Забрали паспорт, вырезали из него фотографию, отдали мне. Я машинально положила ее в маленькую сумку. Через три месяца я случайно нащупала там мягкую паспортную ламинацию на пересечении границы в аэропорту, когда доставал посадочный и паспорт...

И я впервые в жизни делала искусственное дыхание. Как помнила из сериала «911» или «Скорая помощь». Вроде как четыре раза нажать на грудину и один раз выдохнуть в рот, зажав нос. Она нажимала, я дышала. Уже не для него. Смерть была очевидной. Хотя… может, чудеся случаются как раз там, где она очевидна. Я выдыхала в него столько, сколько могла без мысли «а вдруг», но все, что было. И оно тут же выходило из него с безвольным шлепанием каких-то мягких тканей в гортани. Мы попытались раз пять или шесть...

Смерть наступила быстро. Секунд 30. Из кухни я услышала, как она истошно кричит. Первый раз громко и как будто с вопросом произнеся его имя. Я писала сообщение брату. Он спросил «как он?». Я отвечала, почему он не хочет никого видеть, кроме нее и меня. У него были на то причины. Когда ты так истощен, как он, сложно кого-то видеть. Когда ты так истощен, чувствуешь, как много сил уходит на то, чтобы говорить, отвечать, соответствовать ожиданиям, быть с теми, с кем на самом деле не хочешь быть. Пока мы полны сил, кажется, что немного заставить себя несложно, даже естественно – от меня не убудет...

Говорить о горе больно не только потому, что каждое слово вытягивает мышцы по волокну. Больно потому, что в своей боли ты не найдешь никого, кто мог бы принять его таким, какое оно есть. Оно всем неудобно. Слишком велико, слишком громко, слишком режет острыми карями-бритвами всех, кто рядом. От него прячутся. Оно и понятно – кто захочет смотреть, как человека разматывает по мышечному волокну?... А человеку надо, как воздух надо сказать, что у него и как у него болит. Как это было. Как уходил тот,...