Работа с утратой

Я открыла дверь двум мужикам. Они были логичным и на прядок худшим продолжением Тани. - покойник где? – с наездом, бесцеремонно и безучастно заглянул мне через плечо в комнату, где на кровати лежал отец. - общайтесь корректнее – он нам не покойник! – наехала я в ответ. - а че вам не нравится? Я даже обрадовалась, что сейчас смогу раствориться во второй волне ярости. - мальчики, ну вы чего, действительно, - закудахтала Таня, зная, что у меня в телефоне штук пять номеров от ее конкурентов. - Таня, убери их к черту отсюда! – заорала я...

Ритуальную службу рекомендовала его сестра. Меньше года назад они делали похороны деда, отца моего отца. Отец умер в 66. Деду было 92. Хорошие гены не сработали. Мы вызвали ее и попросили не торопиться. Мы хотим побыть с ним. Всегда. Мы вообще-то только и хотим, что быть с ним и никто нам не нужен. А пока приехала полиция. Опять какие-то бумаги. Забрали паспорт, вырезали из него фотографию, отдали мне. Я машинально положила ее в маленькую сумку. Через три месяца я случайно нащупала там мягкую паспортную ламинацию на пересечении границы в аэропорту, когда доставал посадочный и паспорт...

И я впервые в жизни делала искусственное дыхание. Как помнила из сериала «911» или «Скорая помощь». Вроде как четыре раза нажать на грудину и один раз выдохнуть в рот, зажав нос. Она нажимала, я дышала. Уже не для него. Смерть была очевидной. Хотя… может, чудеся случаются как раз там, где она очевидна. Я выдыхала в него столько, сколько могла без мысли «а вдруг», но все, что было. И оно тут же выходило из него с безвольным шлепанием каких-то мягких тканей в гортани. Мы попытались раз пять или шесть...

Смерть наступила быстро. Секунд 30. Из кухни я услышала, как она истошно кричит. Первый раз громко и как будто с вопросом произнеся его имя. Я писала сообщение брату. Он спросил «как он?». Я отвечала, почему он не хочет никого видеть, кроме нее и меня. У него были на то причины. Когда ты так истощен, как он, сложно кого-то видеть. Когда ты так истощен, чувствуешь, как много сил уходит на то, чтобы говорить, отвечать, соответствовать ожиданиям, быть с теми, с кем на самом деле не хочешь быть. Пока мы полны сил, кажется, что немного заставить себя несложно, даже естественно – от меня не убудет...

Говорить о горе больно не только потому, что каждое слово вытягивает мышцы по волокну. Больно потому, что в своей боли ты не найдешь никого, кто мог бы принять его таким, какое оно есть. Оно всем неудобно. Слишком велико, слишком громко, слишком режет острыми карями-бритвами всех, кто рядом. От него прячутся. Оно и понятно – кто захочет смотреть, как человека разматывает по мышечному волокну?... А человеку надо, как воздух надо сказать, что у него и как у него болит. Как это было. Как уходил тот,...

Вы замечали, сколько на улице пожилых мужчин? Теперь я в них всматриваюсь. Считаю, сколько кому лет. Вот этот прожил больше, чем отец, или меньше? А почему больше? У него седая голова и кожа совсем старческая. Сколько ему? Лет 75, 80? За три дня до смерти я приехала в его маленькую квартиру. Она похожа лачугу путешественника по миру и времени. На стенах и полу ковры из моего детства. Шерстяные, толстого ворса, сочные – гордость советской квартиры. Вот кривые сабли на ковре. Настоящие. Это зеки в колонии сделали специально для него...

Поехала в театр! Нарядилась, рассказала подписчикам в инсте, прыгнула в метро, доскакала по лужам – вот она я! Поглядим, что там за «Фальшивая нота». На входе элегантная женщина в пучке и пиджаке сканирует мой билет – не идет. Еще раз – никак. Да что такое? - странно. А у вас на какое число билет? - на сегодня, полагаю… - нет. билет у вас на завтра. Завтра этот спектакль. Приходите, пожалуйста – будем вас ждать, - по-питерски душевно. Еду в свою съемную квартиру – улыбаюсь. Надо папе позвонить рассказать...

Кто-то в семье должен быть главный по волшебству. Жить в быту, ходить на работу, выполнять социальный, семейный, гражданский долг детей научит среда, мир, другие люди. За это можно не переживать. А вот делать шаг за горизонт кто? Интернет? Сказки? Телевизор? А много ли там волшебства? И то ли в них волшебство? Кто-то, кто собой, своим примером, своей улыбкой и горящими свободой глазами расскажет, что мир велик и прекрасен! Что в нем живут люди, которых хочется встретить, в ауре которых хочется побыть. Что в нем есть места, куда душа возвращается в смутные времена и находит там ответы и силы. Что есть воздух густой и чистый, в котором звенят песни или гудят пароходы...

Мне было лет 12. Мы с папой ехали на дачу. Остановились на обочине сходить в лесок по естественной потребности. Папа в одну сторону, я в другую. И вот замечали, сидишь в лесу, и на каждом сантиметре пространства – чудеса! Листик затейливого узора, кора отвалилась с дерева с необычными разводами, веточка с шишкой, цветы, а то и гриб или ягодка. Ну вот посидела я и увидела невдалеке кустик костяники. Прям несколько хороших ягодок, крупных и румяных. О, думаю, надо папе сорвать, мол, на – у меня для тебя из леса презент! И так хорошо мне стало! Чтоб вы понимали, папа у меня строгий...

Как хочется сказать «пап, смотри! Смотри, пап!». Смотри, я в Питере! Смори, тут море! Смотри, верфи! Смотри, корабли! Смотри, каналы! Смотри, парусники! Поправишь сердце, мы еще на паруснике сходим. Гулять будем. Прилетишь ко мне на самолете. Тебе все фотографии, чтобы ты порадовался! Чтобы знал, что у меня получается! Ты только береги себя! Ты только поправляйся. Какая это роскошь – позвонить папе и сказать «сижу в кофейне, пью кофе и подумала о тебе». За прошедший год я дважды набирала на его онемевший телефон...

Смерть открывает шлюзы. Застоявшиеся, заскорузлые, одеревенелые живые мягчеют со смертью близких. Иногда. Хоть на мгновение. Смерть открывает им шлюзы слез. Не стоит это недооценивать. Смерть вскрывает раны живых. Старые, покрытые корками раны сочатся. Из одних выходит гной. Другие мироточат. То и другое больно. Но больно по-разному. Умирающие забирают с собой все и всех, кого знали. И это становится навеки тайной. Мой дед был единственный и последний, кто помнил лицо своего отца в том отъезжающем телячьем вагоне в ноябре 1937...

2001 год. Окружение моего брата определяло во многом и мое окружение. Его знакомый организовывал обучающий эко-лагерь на Алтае, где будущие инспекторы заповедников могли месяц жить в реальной тайге, обучиться вспомогательным навыкам, типа фитотерапии, выживанию в экстремальных условиях, нехитрому PR, подтянуть психологию и что-то там еще. Жить мы должны были на кордоне Язула, 100 км от ближайшего телефона. Стационарного, замечу. Сотовых еще не было. По ночам к нашему бараку выходили волки, чтобы посмотреть на нас и нашего коня Кош-Агача. Чернику и голубику можно было собирать ведрами. Горячая вода раз в неделю в бане...