Валюхины рассказы

Мы приехали к её матери вечером. Обычный визит, без сюрпризов. Жена предупреждала: — Она сложный человек, но ты не переживай, просто будь спокойным. Я и был спокойным. Мы женаты уже почти год. Нормальная семья. Я искренне не понимал, что может пойти не так. Дверь открылась почти сразу. Мать жены стояла на пороге в домашнем халате, будто нас не ждала, хотя о приезде знала заранее. Посмотрела сначала на дочь. Потом — на меня. Долго. С выражением, от которого внутри стало неуютно. — А это кто? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ...

Света шла по вагону быстро. Ноги гудели, ребёнок плакал уже полчаса, а в купе стоял холод. — Я сейчас, — сказала она соседям и направилась к служебному помещению. Стучать она не стала. Даже не подумала об этом. Просто дёрнула ручку — резко, на нервах. Дверь открылась. И Света замерла. Проводница сидела не у рации и не над журналами. Она лежала на узкой полке, уткнувшись в телефон. Наушники в ушах, экран светится сериалом. Рядом — кружка с кофе и аккуратно разложенные конфеты. — Ой… — вырвалось у проводницы, когда она заметила Свету и резко села...

За окном было минус тридцать. Я узнал это уже потом — по телефону, когда связь на минуту появилась. А тогда просто чувствовал, как вагон медленно остывает. Сначала никто не паниковал. — Проветривание, — сказал кто-то. — Сейчас включат, — ответили ему. Отопление действительно работало… когда-то. Потом батареи стали едва тёплыми. Потом — холодными. Я натянул куртку, укрыл ноги пледом и посмотрел на соседей. Люди делали то же самое. Дети ёжились, пожилые пассажиры кутались во всё, что было под рукой...

Я открыл дверь и на секунду замер. Нет, не потому что там было грязно или шумно. А потому что всё выглядело… слишком странно. На нижней полке сидела женщина лет сорока и аккуратно раскладывала еду, будто собиралась жить здесь неделю. Напротив — парень в наушниках, вытянув ноги на столик. А на моей верхней полке уже лежал чей-то рюкзак и чужая куртка. — Простите, — сказал я. — Это купе… моё место. Женщина подняла глаза и посмотрела так, будто я помешал ей. — Мы тут уже устроились, — ответила она спокойно...

— Почему мы стоим? — спросил кто-то из соседнего купе. — Наверное, пропускаем, — ответили ему лениво. Поезд дёрнулся и замер окончательно. Свет мигнул один раз и остался гореть тускло, как в больнице ночью. За окном — чёрный лес и ни одного огня. Я посмотрела на часы. Почти полночь. — Мам, мы приехали? — сонно спросил ребёнок с верхней полки. — Нет, — ответила я. — Просто стоим. Минуты тянулись. Пять. Десять. Пятнадцать. По вагону пошёл шёпот, потом голоса стали громче. Кто-то вышел в коридор, кто-то дёрнул дверь купе...

— Мам, мы тут будем спать? — сын ткнул пальцем в нижнюю полку и уже начал снимать куртку. Поезд только тронулся. В купе было тесно, душно и шумно. Я кивнула, проверяя билеты, и уже собиралась сесть рядом, как в проходе показалась пожилая пара. Он — с палочкой. Она — маленькая, с усталым лицом и огромной сумкой. — Девушка… — начала она неуверенно. — У нас верхние полки. Может, вы… с ребёнком… нам бы вниз. Я посмотрела на сына. Потом — на их билеты. Потом — на лестницу. В голове всё сложилось быстро и, как мне тогда казалось, правильно...

Я вышла рано утром. Лопата скрипела по льду, руки мерзли, но отступать было уже поздно. За ночь двор снова замело, и стоянка возле подъезда превратилась в сплошной сугроб. Я расчищала место долго. Старательно. До асфальта. Сделала аккуратный прямоугольник — ровно под свою машину. Даже номер подъезда рядом получился. Отступила на шаг, выдохнула и подумала: Ну всё. Хоть сегодня без танцев с бубном. Я поднялась домой за ключами, переоделась, взяла сумку и через десять минут вернулась во двор. И остановилась...

— Ты не говорила, что он будет, — тихо сказал я жене, уже стоя в прихожей. Она замерла на секунду. Ровно на одну. Этого хватило, чтобы я всё понял. — Я сама не знала, — так же тихо ответила она. — Правда. Из гостиной доносился смех, звон бокалов и рождественская музыка. Запах мандаринов и корицы почему-то вдруг стал слишком резким. Я сделал шаг вперёд — и увидел его. Он стоял у окна с бокалом вина. Спокойный. Уверенный. С тем самым выражением лица, которое когда-то, видимо, было ей родным. — О, привет, — сказал он первым и кивнул мне, будто мы давно знакомы...

В купе уже сидели двое. Оба на нижних полках. Устроились основательно — сумки под ногами, куртки развешены, лица красные от усталости. Дверь снова открылась, и в проходе появилась пожилая женщина. Маленькая, с большой сумкой на колёсиках и билетом в руке. Она оглядела купе, потом посмотрела вверх — на верхние полки — и чуть заметно вздохнула. — Простите… — тихо сказала она. — У меня верхняя. Я не смогу туда залезть. Один из пассажиров даже не поднял головы. Второй пожал плечами: — У всех свои места...

Я зашёл в купе поздно вечером, когда поезд уже тихо гудел, убаюкивая пассажиров. Свет был приглушённый, воздух — густой от чая и усталости. Я автоматически посмотрел на номер места, потом — на нижнюю полку. На моей полке спала девушка. Молодая. Аккуратно укрытая пледом. Телефон лежал рядом, наушники в ушах. Вид — такой спокойный, будто это не поезд дальнего следования, а её собственная комната. Я снова посмотрел в билет. Место — моё. Без вариантов. — Простите… — тихо сказал я, не дотрагиваясь. — Вы, кажется, перепутали...

— Вы ноги-то уберите, Сергей, — сухо сказала тёща, даже не поднимая глаз от сумки. — Купе вообще-то общее, Мария Павловна, — так же спокойно ответил зять, подтягивая колени. — Я не в бизнес-классе еду. Поезд дернулся, стекла задребезжали, и тишина между ними стала еще напряженнее. В одном купе — двое людей, которые и за семейным столом с трудом выдерживали пятнадцать минут, а тут — почти сутки дороги. Мария Павловна демонстративно поправила платок, уложила сумку себе под ноги и вздохнула так, будто ее везли не к родне, а на каторгу...

Я не сразу поняла, что происходит. Сначала услышала глухой звук — будто что-то тяжёлое упало. Потом — шорох, неровное дыхание и его голос. Тихий. Ломкий. Совсем не тот, к которому я привыкла за годы брака. Он стоял передо мной на коленях. Прямо посреди комнаты. На холодном полу, где ещё утром лежал ковёр, который я свернула, когда решила, что хватит делать вид, будто у нас всё нормально. Его ладони дрожали, пальцы цеплялись за ткань моих домашних брюк, но я отступила на шаг. В голове было пусто. Ни злости, ни слёз...