Свободное чтение

28 марта 1941 года умерла Виржиния Вульф — классик модернистской литературы, первая, кто применил новый литературный метод к специфике женского социального опыта. Несмотря на деспотичного отца, сексуальное и моральное насилие, которое пережила в детстве, она стала одним из главных писателей XX века.

Юрий Сапрыкин написал хорошую и своевременную статью о Бердяеве: «Самые пронзительные страницы «Самопознания» — прощание с любимым котом Мури, который умирает в оккупированном Париже накануне его освобождения. Бердяев довольно скупо писал о войне, замечая только, что продолжал писать и под бомбардировками,— и уход Мури как будто перевесил для него все военные бедствия. «Страдания Мури перед смертью я пережил, как страдание всей твари. Через него я чувствовал себя соединенным со всей тварью, жаждущей избавления... Смерть его, такой очаровательной Божьей твари, была для меня переживанием смерти вообще, смерти всех, кого любишь. Я требовал для Мури вечной жизни, требовал для себя вечной жизни с Мури. На этом месте мы уже слышим чей-то возмущенный голос: как можно переживать о коте, когда в это же время... Но Бердяев настаивает: страдания Мури имеют не меньшее значение, чем совокупность всех страданий мира, и если моя душа страдает о нем, ей невозможно это запретить, в этом ее безначальная, неотменимая свобода. Бог любит не человека вообще, а меня со всеми странностями, ждет меня со всем багажом, иначе всё погибло. Это почти еретическая мысль — но в тот век, который пытается поставить любую индивидуальность под знамена, сомкнуть ее и сплотить с другими такими же, подчинить интересам нации или класса, она звучит как благородная и отчаянная попытка защитить человеческое достоинство. Право души быть такой, какой она создана, — и именно в этом неповторимом качестве прорываться сквозь стены этого мира к бесконечному. К свободе, которая изначально была в нее вложена». www.kommersant.ru/...576

Сильный рассказ с очень мощным и неожиданным финалом. «Бранкалеоне» Латробио (Джована Пьетро Джуссани) — итальянский роман воспитания (осла) XVII века впервые выходит на русском в переводе Романа Шмаракова. Публикуем отрывок, в котором повествуется о том, как добрый человек остался без сокровищ дьявола из-за неразумной жены. https://gorky.media/fragments/prostite-menya-sinor-dyavol/

— Нет, да это поразительное дело, — сказал Нехлюдов и рассказал вкратце сущность дела: люди в деревне собирались читать Евангелие, пришло начальство и разогнало их. Следующее воскресенье опять собрались, тогда позвали урядника, составили акт, и их предали суду. Судебный следователь допрашивал, товарищ прокурора составил обвинительный акт, судебная палата утвердила обвинение, и их предали суду. Товарищ прокурора обвинял, на столе были вещественные доказательства — Евангелие, и их приговорили в ссылку. — Это что-то ужасное, — говорил Нехлюдов. — Неужели это правда? — Что же вас тут удивляет? — Да все; ну, я понимаю урядника, которому велено, но товарищ прокурора, который составлял акт, ведь он человек образованный. — В этом-то и ошибка, что мы привыкли думать, что прокуратура, судейские вообще — это какие-то новые либеральные люди. Они и были когда-то такими, но теперь это совершенно другое. Это чиновники, озабоченные только двадцатым числом. Он получает жалованье, ему нужно побольше, и этим и ограничиваются все его принципы. Он кого хотите будет обвинять, судить, приговаривать. — Да неужели существуют законы, по которым можно сослать человека за то, что он вместе с другими читает Евангелие? — Не только сослать в места не столь отдаленные, но в каторгу, если только будет доказано, что, читая Евангелие, они позволили себе толковать его другим не так, как велено, и потому осуждали церковное толкование. Хула на православную веру при народе и по статье сто девяносто шестой — ссылка на поселение. — Да не может быть. — Я вам говорю. Я всегда говорю господам судейским, — продолжал адвокат, — что не могу без благодарности видеть их, потому что если я не в тюрьме, и вы тоже, и мы все, то только благодаря их доброте. А подвести каждого из нас к лишению особенных прав и местам не столь отдаленным — самое легкое дело. — Но если так и все зависит от произвола прокурора и лиц, могущих применять и не применять закон, так зачем же суд? Адвокат весело расхохотался. Лев Толстой, «Воскресение», 1899 г.

«Никто не забыт, ничто не забыто!» – эта трескучая фраза выглядит издевательством. Самодеятельные поиски пионеров и отдельных энтузиастов – капля в море. А официальные памятники и мемориалы созданы совсем не для памяти погибших, а для увековечивания наших лозунгов: «Мы самые лучшие!», «Мы непобедимы!», «Да здравствует коммунизм!». Каменные, а чаще бетонные флаги, фанфары, стандартные матери-родины, застывшие в картинной скорби, в которую не веришь, – холодные, жестокие, бездушные, чуждые истинной скорби изваяния. Скажем точнее. Существующие мемориалы не памятники погибшим, а овеществленная в бетоне концепция непобедимости нашего строя. Наша победа в войне превращена в политический капитал, долженствующий укреплять и оправдывать существующее в стране положение вещей. Жертвы противоречат официальной трактовке победы. Война должна изображаться в мажорных тонах. Урра! Победа! А потери – это несущественно! Победителей не судят. Я понимаю французов, которые в Вердене сохранили участок фронта Первой мировой войны в том виде, как он выглядел в 1916 году. Траншеи, воронки, колючая проволока и все остальное. Мы же в Сталинграде, например, сравняли все бульдозером и поставили громадную бабу с ножом в руке на Мамаевом кургане – «символ Победы» (?!). А на местах, где гибли солдаты, возникли могилы каких-то политработников, не имеющих отношения к событиям войны». Из книги Николая Никулина «Воспоминания о войне»

8 мая 1904 года Лев Толстой закончил работу над статьей «Одумайтесь»: «Я никогда бы не кончил своей статьи о войне, если бы продолжал включать в неё всё то, что подтверждает ее главную мысль. Вчера получено известие о затоплении японских броненосцев, и в так называемых высших сферах русского знатного, богатого, интеллигентного общества без всякого зазрения совести радуются погибели тысячи человеческих жизней. Нынче же я получил от рядового матроса, человека, стоящего на самой низшей ступени общества, следующее письмо: «Писмо от матроса (следует имя, отчество и фамилия). Многа уважаемаму Леву Николаевичу кланеюсь и Вам нижающае Почтение низкае Поклон слюбовью многоуважаемае Лев некалаевич Вот и четал ваше соченение оно для мене очен была четать Преятна я очень Любитель Был четать ваше соченение так Лев никалаевич унас теперь Военая дество как Припишите Мне пожалуста Угодна оно Богу ил нет что нас началства заставляет убевать Прашу я Вас лев никалаевич Припишите мена Пожалуста что есть теперя на свети Правда ил нет Припишите мне Лев никалаевич унас удеркви Идет Малитва Священник поминает Христа любимае военства Правда эта или нет что Бог Узлюбел Воену Пращу я вас лев некалаевич нетли увас таких книжек чтоб и увидал есть насвети Правда или нет Пришлите мне таких книжек сколка это будет стоеть я заплачу Прашу я вас лев некалаевич неаставте мое прозой когда книжак нет то пришлите Мне писмо я очень Буду рад как я Получу ат вас Писмо С нетерпениям буду ажидать ат вас Писма Теперь да сведане остаюсь жив издаров итого вам желаю ота Госпада Бога добраго здорове вделах ваших хорошаго успеха». Следует адрес: Порт-Артур, название судна, на котором служит пишущий, звание, имя, отчество, фамилия. Прямо словами я не могу ответить этому милому, серьезному и истинно просвещенному человеку. Он в Порт-Артуре, с которым уже нет сообщения ни письменного, ни телеграфного. Но у нас с ним все-таки есть средство общения. Средство это есть тот Бог, в которого мы оба верим и про которого мы оба знаем, что военное «действо» не угодно Ему. Возникшее в его душе сомнение есть уже и разрешение его. И сомнение это возникло и живет теперь в душах тысяч и тысяч людей, не только русских и не только японских, но и всех тех несчастных людей, которые насилием принуждаемы к исполнению самого противного человеческой природе дела. Гипноз, которым одуряли и теперь стараются одурять людей, скоро проходит, и действие его все слабеет и слабеет; сомнение же о том, «угодно ли Богу или нет, что нас начальство заставляет убивать», становится все сильнее и сильнее, ничем не может быть уничтожаемо и все более и более распространяется. Сомнение о том, угодно ли Богу или нет, что нас начальство заставляет убивать, это искра того огня, который Христос низвел на землю и который начинает возгораться. И знать и чувствовать это — великая радость».

Лев Толстой — один из самых известных «иноагентов» в истории русской культуры. Но можно ли представить эту культуру без него? В рубрике «Хроники иноагента: как запрещали Льва Толстого» вспоминаем те тексты писателя, которые были запрещены в России. Первые материалы можно найти в подборке: «Запрещённый Толстой». Ещё больше интересного о Толстом – в проекте «Дневники Льва Толстого»: t.me/...ies vk.com/...ies www.facebook.com/...ies