Нашли. Но не всех.

Конец сентября. Жопа области. Вполне себе глухой лес. Активный поиск идёт уже почти двое суток. Народ подустал. Координатор подза*бался. Людей в штабе мало. И не потому, что все группы на задачи ушли — потому что их в принципе мало. Во-первых, конец сентября, все уже, прости господи, задолбались по лесам бегать. Во-вторых — сто пятьдесят километров от города-миллионника, где, внезапно, и проживает большинство добровольцев. Но это так, лирика. История вот в чём. Стоит этот несчастный координатор и грозным взглядом оглядывает имеющееся у него войско...

Есть истории, после которых начинаешь бояться не леса, не темноты и даже не открытой воды. Людей начинаешь бояться. Девочке семь лет. Обычная семья, из тех, про которые потом все говорят: ну нормальные же люди. Не богатые, не маргинальные, живут в отдалённом районе города. Мама по-русски говорит плохо, девочка — уже нормально, как все дети, которые растут сразу в двух мирах. Не забитая, не «удобная». Обычный любознательный ребёнок. А любознательный ребёнок — это вообще отдельная форма стихии. Потому что мир огромный...

Заявка: мужчина, 74 года. Лес. Я уже собираюсь. Ключи в кармане, маршрут проложен, до точки — полтора часа. Обычный выезд. Такие случаются постоянно: собрался, поехал, работаешь. Но что-то внутри уже тогда было не так. Не тревога даже — тревога звучит слишком громко. Скорее, тяжесть. Как будто организм знает что-то раньше тебя и молчит из вежливости. Мы ехали, а я почему-то всё время думал: только бы успеть. Хотя никто не говорил, что не успеваем. Приезжаем. «Нашли». Одно слово, которое в поиске может означать вообще всё на свете...

Была у нас одна бабушка. Глубокая деменция, классическая история. И она стабильно терялась в одном и том же месте. Выходила из дома, переходила дорогу — и сразу уходила в маленький лесок. Такой, знаете, несерьёзный с виду: метров четыреста на четыреста. Не тайга, не бурелом — просто кусок леса возле дороги. В детстве она там собирала малину. И уже много лет говорила родственникам, что собирается «в свой малинник». Родственники к этому относились примерно как к фоновому шуму телевизора: ба и ба, что с неё взять...

Пацан, 25 лет, особенности развития. Вышел — и как сквозь землю. Ни камеры не поймали, ни бабка с лавочки не вспомнила. Мать не спит. Она сама шныряет по подвалам, чуть ли не в коллекторы лезет. На глазах у нас засыпает стоя и просыпается в крике. Мы оконтуриваем воду, чешем дворами, изучаем каждый куст. Город ориентировками заклеен до состояния «если ты собака, и на тебе нет орки — ты как оказался в этой богом забытой дыре?». Про пацана я знаю всё: от размера кроссовок до того, ел ли он в детстве варёный лук...