Нашли. Но не всех.

Искали мужика — ушёл и не вернулся. Лес, дожди, болота — всё как обычно. Штаб поставили в деревне, местные пришли помогать — кто с ногами, кто с инфой, кто просто посочувствовать. И тут идёт она. Маленькая, сухонькая бабушка...

Женщина вышла из дома. Лето, обычный день, обычные дела. Нужно было занести костыль знакомой пожилой женщине. Маршрут короткий, понятный, почти бытовой — из тех, про которые не думают дважды. Вышла и пошла. До адреса она не дошла. Дальше всё как по учебнику. Раньше не пропадала. Общительная, доверчивая, её знают соседи, добрая, помогает людям. Никаких резких поворотов, никаких скелетов в шкафу. Только направление, в которое она должна была идти. И в какой-то момент это направление становится главным...

Ничего не предвещало, называется. Ежегодная детская зарница, ежегодный отрядный этап. Стоим все красивые, в оранжевом, с шевронами, в форме, мы ж к деткам пришли. А детки уже большенькие — подростки, лет примерно с 13 до 17. Детки очень внимательно слушают. Мы им про азимут втираем, учим его находить. Заодно профилактика: рассказываем, как собираться в лес, как туда одному не ходить и так далее. Хорошее такое мероприятие. Часа четыре стоим, общаемся, все счастливые, довольные. Потом то, ради чего всё обычно затевается — идем на обед, жевать кашку...

Если волонтёр-поисковик говорит, что занимается этим, потому что очень любит людей — у меня для вас две версии. Либо он ещё ни разу не лазил по болотам под ливнем, не ночевал трое суток у ноута, когда кофе в крови уже больше, чем самой крови. Либо он п*здит. Нет, исключения бывают. Но это уже почти святые, а не большинство. Теперь про любовь. Невозможно любить человека, который самовольно полез в лес, по глупости или самоуверенности, заблудился — и теперь ждёт, пока его спасут...

У него стиралась память. Не резко, не одним днём — слоями, как старая краска. Сначала вчера, потом неделя, потом годы. Настоящее отступало, и всё чаще впереди оказывалось прошлое. Пять лет назад он похоронил жену. Переживал так, что это переживание его сломало. Болезнь закрепилась в самом уязвимом месте — там, где была она. И каждый раз, когда он уходил из дома, он не «терялся». Он шёл на свидание. Ему снова было восемнадцать. И внутри всё было на своих местах: он молод, он влюблён — и его ждут...

Иногда поиск превращается в чистое кино. Сюжет простой: две девочки, 10 и 11 лет, решили, что дома им скучно, и ушли. Мы, как обычно, запускаем распространение. И начинается экшн. Свидетельства сыплются одно за другим: видели здесь, видели там, только что были тут, уже убежали туда. Фигаро тут, Фигаро там. В город выезжает один экипаж — не справляется. Второй. Третий. Четвёртый. В какой-то момент по городу носятся уже шесть экипажей, каждый честно едет на своё «только что видели». Девочки тем временем как будто освоили телепортацию...

У каждого поисковика рано или поздно будет тот самый день, после которого не выдохнешь, не переключишься, не уснёшь как прежде. У родных есть слова: «У меня погиб близкий человек». У них есть право на сочувствие. Все вокруг ходят на цыпочках, утешают и не задают вопросы. А у поисковика такого права нет. Ты не родственник, не друг, не сосед. Тебе не положено горевать. И вместо сочувствия — расспросы: «А что случилось?» «А где нашли?» «А почему?» И ты чувствуешь себя криминальной сводкой. Но мы тоже потеряли человека...

Со стороны иногда мы выглядим… странно. Где-то в лесу, на третьи сутки без сна и без нормальной еды, с промокшими ногами и одуревше-охрипшими от сигарет и криков голосами, кто-нибудь обязательно скажет какую-нибудь абсолютно идиотскую шутку. Максимально тупейшую. Вообще ни к месту. И начинается просто дичайший, просто феерический ржач. На уровне «вы вообще нормальные, нет»? Нет. Просто это помогает жить. Когда ты долго находишься рядом с чужими страхами и болью, когда понимаешь, что высока вероятность действительно плохого финала — психика начинает искать, за что зацепиться...

Объятия Есть один момент, ради которого всё это происходит. Не выезд, не адреналин поиска, не даже «нашли, живой». А то, что случается сразу после. Когда человек уже найден — стоит, немного потерянный, уставший, иногда до конца не понимающий, что с ним произошло. И в этот момент к нему начинают бежать родные. Всегда по-разному. Кто-то молится и благодарит, кто-то зовёт по имени, кто-то спотыкается, потому что тело не успевает за тем, что внутри. А потом — они обнимаются. Сильно, неровно, иногда почти...

Вы не представляете, сколько жизней было бы спасено, если бы люди изначально могли сами о себе позаботиться. А если точнее — хотя бы просто собраться в лес нормально. Телефон. Заряженный. Половина заявок на пропавших сопровождается комментарием: «телефон с собой, разряжен». Вторая половина — «телефон оставил дома». Да вы серьезно? Мы из леса пять ведер грибов можем вынести, нам не тяжело. А вот пауэрбанк и шнур — это, видимо, непосильная ноша. Спички или зажигалка...

Ночь. Улица. Фонарь. Окраина. Почти по Блоку. Заявка: женщина, 70 лет. Из примет — яркая рыжая шуба. И всё. Ни свидетельств, ни понятных зацепок — просто едем по задаче, проверяем один из возможных автобусных маршрутов. Смотрим остановки, дворы, повороты. Ночь тихая, город будто выдохся и лёг спать. Машин почти нет, свет редкий, и всё вокруг кажется чуть нереальным, как будто ты не едешь, а плывёшь через эту тёмную, тихую ночь. В конце маршрута — дурацкое кольцо. Маленькое, кривое, с тремя съездами...

Заявка: мужчина, 50 лет. Проблемы с тазобедренными суставами — ходит медленно и с постоянной болью. Патрули, опросы, ориентировками заклеена половина города — глухо. Вынули голову всем родственникам, друзьям, коллегам, знакомым, дотянулись даже до армейских друзей. Все в голос, почти хором: «Да хорошо с ним всё было!». Две недели назад радостно рассказывал друзьям, что его берут на операцию, обещают полное выздоровление. Марафоны бегать собирался. От дома до дачи. Иду в больницу, где его наблюдали...