ДЗЕН ДЛЯ ДОМА

Артём сидел на ступеньках между четвёртым и пятым этажом, в зимней куртке нараспашку, рюкзак на коленях. Шесть часов вечера, на лестничной клетке темно — окно у нас выходит на север, в октябре в Самаре в это время уже сумерки. Я поднималась с пакетом из «Пятёрочки» — батон, кефир, банка тушёнки — и сначала подумала: чужой ребёнок. — Тём? Он поднял голову. — Мам. — Ты чего тут сидишь? — Андрей не пустил. Сказал, у него созвон важный, погуляй до семи. Я опустила пакет на ступеньку. Кефир внутри качнулся, тушёнка стукнула о банку с горошком — отдалось в коленях...

Чайник засвистел, и в ту же секунду зазвонил телефон. Двадцать один сорок — Зоя глянула на микроволновку. Номер незнакомый, московский, она почему-то не сбросила. — Бабушка Зоя? — тоненький мальчишеский голос. — А у вас… а у вас есть Лего? Зоя стояла с трубкой у уха и не могла понять, кто это. Её никто никогда не называл бабушкой. У неё двое внуков от Иринки, одному шесть, второму три — они зовут её «баба Зоя», без «бабушки». А этот голос её вообще не знал, и она его не знала, но он почему-то знал, что она есть...

Из бокового кармана Людиной сумки торчал край конверта. И на конверте был Верин почерк. Её, Верин. Этот наклон буквы «д» она узнала бы из тысячи. Сумка стояла на стуле — старая, кожзам, с потрёпанными ручками. Люда таскала её везде: в магазин, в поликлинику, когда водила Серёжу на осмотр. Сейчас Люда уехала к сестре в Подольск на выходной, забыла здесь телефон, и Вера зашла занести зарядку. Вера отступила на шаг. Потом вернулась. Вытащила конверт — осторожно, двумя пальцами, как вытаскивают жука из чашки...

Нотариус второй раз повторила фамилию, и только тогда Лариса поняла, что обращаются к ней. — Лариса Игоревна, вы меня слышите? Я говорю, вам придётся привлекать детей Олега Владимировича. И первую супругу. В окошке конторы на Савёловской пахло пылью и старым принтером. За спиной кто-то нетерпеливо постукивал ключами по стойке. Лариса сжала в руках папку со свидетельством о смерти — жёлтая казённая бумага, двадцать восьмое сентября, инсульт, пятьдесят девять лет, — и услышала собственный голос откуда-то со стороны: — Какую первую супругу...

— Пять, пять. Пять, пять. Нина Сергеевна считала пальцы у кювеза. У одного правнука, у второго. Медсестра с бейджиком «Алёна» говорила что-то про докорм, а Нина кивала и не слышала, потому что смотрела на ручку внучки Насти в соседнем кювезном отсеке — розовую, с обручальным колечком, которое после родов уже болталось, — и думала: «Господи, мне пятьдесят девять, а я уже прабабушка». Настя лежала в палате, отходила от кесарева. Олька, дочь, стояла в коридоре с пакетом памперсов и смотрела на мать так, как смотрят на налогового инспектора...