Истории и рассказы

Дождь стучал по стеклянной крыше торгового центра настойчиво, почти гневно, словно пытался пробиться внутрь, к ярким витринам и улыбающимся прохожим. Артём стоял у окна кофейни «У камина», медленно размешивая ложкой остывающий капучино, и наблюдал за этим водяным занавесом. Внутри было тепло, пахло свежемолотыми зёрнами, корицей и дорогим парфюмом. Здесь, в этом благополучном мире из стекла и бетона, было трудно поверить, что где-то ещё существуют грязные подъезды, пахнущие щами столовые и холодные больничные палаты, пропитанные запахом страха...

Северный край. Здесь лето было коротким, как вздох, а зима длилась, казалось, вечно, сковывая землю ледяным панцирем. Ветер гулял по бескрайним равнинам, выдувая из почвы последние соки. Местные жители смотрели на приезжих агрономов с недоумением и жалостью. «Что тут расти-то будет? Картошка еле-еле, и та с кулачок», — качали головами старики. Но Анна и Николай Беловы не слышали этих слов. Вернее, слышали, но их не воспринимали. Они горели. Горели одной, казавшейся безумной идеей — разбить в этом суровом краю ботанический сад...

Максим Карелин выжил. Эти два слова, которые все вокруг произносили с облегчением и почти благоговейным восторгом, для него сами по себе стали приговором. Выжил — чтобы что? Чтобы слышать этот звон? Он начался ещё в реанимации, сквозь морок обезболивающего: тонкий, высокий, неумолимый звук, словно в уши воткнули иглы, по которым без конца бьёт ток. Врачи, симпатизируя молодому парню, чья машина превратилась в лепёшку от столкновения с фурой, разводили руками. «Посттравматический тиннитус, — говорили они...

Максим Ильин существовал в мире, лишённом полутонов. Его вселенная была цифровой, построенной из бинарного кода, где каждая проблема имела решение — либо ноль, либо единица, либо истина, либо ложь. Он был блестящим программистом, чьи алгоритмы славились чистотой, эффективностью и бескомпромиссной логикой. Его жизнь была тщательно спроектированным проектом: квартира-студия в новом доме с белыми стенами, чёрным лаконичным диваном, стеклянным рабочим столом, на котором стояли два монитора и никаких лишних предметов...

Виктория Сомова считала себя хирургом общества. Её скальпелем была не медицинская сталь, а острый, беспощадный вопрос, её операционным полем — эфиры и страницы жёлтоватого, но невероятно популярного издания «Прожектор». Она была королевой жанра «разоблачительного репортажа». Её метод был прост и гениален: она проникала в доверие, притворяясь кем-то другим — наивной студенткой, растерянной туристкой, сочувствующей активисткой, а потом включала скрытую камеру или диктофон и вытягивала из собеседника такие признания, что потом они краснели на всю страну...