Каравелла поднимает паруса

– Бочки нет, – сказал вахтенный сигнальщик и опустил бинокль так медленно, будто надеялся, что она вернётся сама. Командир тральщика ничего не ответил. Он снял перчатку, потёр ладонью мокрое от снега лицо и надел перчатку обратно. В губе Сайда в декабре нет утра. Есть темнота в девять, темнота в полдень и темнота к ужину, а между ними фонари на пирсе, которые ветер раскачивает так, что тени ходят по снегу, как пьяные. Ночью пришёл шторм с моря, и к рассвету, которого не было, на рейде не оказалось якорной бочки...

– Где он? – спросил командир и опустил перископ так резко, что ручки ударились о стопор. В окуляре было молоко. Не туман даже, а мокрая вата, и где-то в этой вате, по расчёту штурмана, в двух милях от нас шёл сторожевой корабль, с которым мы третий день играли в учения. Я стоял рядом в центральном посту и держал журнал, хотя писать в нём было нечего. Сразу скажу честно, чтобы потом не ловили. Служил я на Северном флоте, на ракетных подводных крейсерах. Курилы не моя вода. В тот раз меня, тогда ещё...

– Отдавай всё, Гена, всё до последнего шлага! – кричал с крыла мостика командир спасателя, а ветер срывал половину слов и уносил их в сторону Камчатки. Боцман Гена Полещук держал в руках не штатную выброску, а замызганную пеньковую бухту, которую по всем ведомостям давно списали. Эту историю мне рассказал Ростислав, однокашник по Каспийскому училищу. Нас после выпуска развело по разным флотам: меня на Северный, к ракетным подводным крейсерам, его на Тихоокеанский, на спасательные суда. Встречались мы редко, раз в несколько лет, и каждый раз он молчал про ту ночь...

Штурман жевал потухшую спичку и молча тыкал циркулем в край путевой карты, где два синих карандашных крестика ползли прямо по нашему курсу. На центральном посту пахло перегретым трансформаторным маслом и прелой резиной. Командир, невысокий плотный кавторанг Ростислав Павлович с вечным седым ёжиком на затылке, стоял у счётно-решающего прибора и мелко барабанил короткими пальцами по холодному кожуху. Мы третьи сутки держали в акустическом поле чужой ордер кораблей. Наш ракетный крейсер проекта 667А,...

Штурман жевал обломанную спичку и водил циркулем по белому листу, хотя все приборы на центральном посту уже полчаса показывали чистый монолит над головой. Командир поставил алюминиевую кружку на край стола так резко, что крепкий чай плеснул прямо на кальку с отметками глубин. Мы шли подо льдом третью неделю. Наш ракетный подводный крейсер проекта 667БД нёс обычную боевую службу в высоких широтах, вдали от родного Гаджиево, где на пирсах сейчас лежал сырой весенний снег. В отсеках пахло регенерацией,...