Кинопропаганда

Стоит появиться новому документальному выпуску о какой-нибудь советской актрисе, которую когда-то знала вся страна, как зритель снова останавливается. Хотя, казалось бы, вокруг полно свежих сериалов, громких премьер и шумных интервью. Но человек все равно нажимает именно на такой материал. Потому что у забытых звезд советского кино есть одна очень сильная особенность: за экранным блеском у них почти всегда обнаруживается не красивая легенда, а трудная личная жизнь, которую в молодости публика либо не видела, либо не хотела видеть...

Есть артисты, которых помнят по ролям. Есть артисты, которых помнят по лицу. А Юрия Никулина очень многие помнят еще и по интонации. Даже не по голосу в строгом музыкальном смысле, а именно по интонации: чуть застенчивой, чуть усталой, всегда человечной. Поэтому песни в фильмах с его участием работали не как эстрадные номера, вставленные ради оживления сюжета, а как продолжение самого героя. Если прислушаться, то музыкальные эпизоды с Никулиным рассказывают о советской эпохе не хуже больших исторических книг...

О Сергее Бодрове-младшем у нас чаще всего вспоминают двумя готовыми формулами. Первая - Данила Багров, герой времени, человек с короткими репликами и тяжелым взглядом. Вторая - трагедия Кармадонского ущелья, которая навсегда оборвала его биографию на взлете. Обе формулы верны, но в них есть одна проблема: они делают фигуру Бодрова уже, чем он был на самом деле. Если смотреть не на миф, а на главные годы его взрослой биографии, примерно с 1996-го по 2002-й, то перед нами возникает совсем другой человек...

Есть в советском кино один парадокс, который особенно хорошо видно именно у Леонида Гайдая. Формально главные роли у него всегда были расписаны очень точно: герой, героиня, сюжетный мотор, комедийный конфликт. Но если спросить зрителя, что он уносил с собой из фильма через день, через год, через сорок лет, он часто вспоминал не только главных персонажей. Он вспоминал Лиду из «Операции “Ы”», Анну Сергеевну из «Бриллиантовой руки», мадам Грицацуеву из «12 стульев», подругу режиссера Якина с ее телефонным «Алло, Галочка»...

У Нонны Мордюковой много ролей, о которых легко говорить торжественно: мощная женщина, редкая порода, нерв эпохи, настоящая русская сила. Но именно в «Родне» все эти правильные слова вдруг перестают быть красивыми формулами и становятся почти физическим ощущением. Там она не просто играет Марию Коновалову. Там у нее все идет от тела, от злости, от боли, от упрямства, от той тяжелой правды, которую нельзя изобразить только ремеслом. Наверное, поэтому про эту картину всегда вспоминают не как про еще один удачный фильм Михалкова, а как про нервную, личную и дорогую для самой Мордюковой работу...

Когда в марте 2010 года Людмиле Гурченко вручали «Нику» в номинации «Честь и достоинство», это можно было прочитать как красивую итоговую точку. Такой жест индустрия делает по отношению к людям, у которых уже всё сказано, всё доказано, всё навсегда закреплено в памяти зрителя. Но в случае с Гурченко этот жест почти сразу оказался неточным. Для неё никакая большая награда никогда не была финалом. В этом и есть особый нерв её поздних лет. Она жила не как человек, которого аккуратно переносят в раздел почтенных легенд, а как артистка, всё ещё находящаяся внутри работы...

С Ренатой Литвиновой много лет происходит одна и та же история. Сначала о ней говорят как о манере, как о голосе, как о женщине, будто пришедшей из отдельной кинематографической вселенной. И только потом замечают, что за этой тщательно выстроенной формой всегда стояло очень земное чувство: страх потерять любовь, привычка прятать боль, невозможность жить без внутренней драмы. Наверное, поэтому ее признание никогда не было простым и прямолинейным. Оно не сводилось ни к светской известности, ни к красивым интервью, ни к набору узнаваемых интонаций...

Когда мы вспоминаем Сергея Бондарчука, в памяти обычно возникает не дом, а масштаб. «Война и мир», фронтовая мощь, колонны статистов, режиссер, будто созданный для больших исторических полотен. На таком фоне легко забыть, что за всем этим стояла еще и сложная семейная история: неровная, временами болезненная, но именно она многое объясняет в его судьбе. Для Бондарчука кино было не работой, а призванием. И потому отцовство в его жизни оказалось не тихой биографической деталью, а большой внутренней темой: с нежностью, с чувством вины, с поздним осознанием цены утраченного времени...

Есть режиссеры, которых мы вспоминаем по сюжету. Есть те, кого держит в памяти один кадр. А Георгия Данелию, как мне кажется, многие из нас помнят еще и на слух. Стоит прозвучать нескольким словам, особой паузе, смешной интонации, чуть усталому вздоху, и сразу ясно: это его мир. Не чужой, не выдуманный для красоты, а очень живой. Мир, где человек говорит так, как в жизни, только чуть точнее, чуть больнее и потому смешнее. У Данелии голос в кино никогда не был просто приложением к лицу. Через него...

Сейчас трудно поверить, что у «Операции „Ы“» вообще могла быть другая судьба. Кажется, будто этот фильм возник сразу в готовом виде: Шурик, троица, музыка Зацепина, смешные реплики, которые давно живут отдельно от экрана. Но если присмотреться к истории картины, видно совсем другое. Ничего там не было предрешено. Менялось имя героя, менялось рабочее название, долго не находился главный актер, а сама конструкция фильма складывалась не как ровный план, а как цепочка удачных и очень рискованных решений...

В истории большого кино есть актрисы, которых вспоминают прежде всего как чью-то экранную пару. Рядом с одним великим режиссером, рядом с одним знаменитым партнером, рядом с одной громкой эпохой. А Джина Лоллобриджида запомнилась иначе. Она тоже снималась рядом с мужчинами, имена которых звучат как отдельная глава в истории кино, но почти никогда не производила впечатления женщины, которая существует при ком-то. В этом, мне кажется, и есть её особая сила. На экране рядом с ней могли быть Витторио Де Сика, Хамфри Богарт, Берт Ланкастер, Тони Кёртис, Юл Бриннер, Рок Хадсон...

Есть актрисы, которых любишь за красоту, есть за темперамент, есть за редкое умение быть «своей» для зрителя. А Наталью Гундареву, мне кажется, полюбили еще и за другое: в кадре она почти никогда не производила впечатления человека, который ищет верную краску. Она сразу появлялась уже в точке правды. Будто сцена прожита, решение найдено, внутренний рисунок собран, и теперь перед вами не попытка, а итог. Наверное, именно поэтому ее экранные женщины так крепко зацепились за память. Они могли быть усталыми, властными, смешными, обиженными, житейски грубоватыми, ранимыми, упрямыми...