Sergopur

Знаете, я всегда считала свою маму святой женщиной. Ну, знаете, из тех, кто «всё в дом, всё для дочки». Она ведь меня одна тянула в девяностые, работала на двух работах, зубами выгрызала мне репетиторов и престижный институт. Я привыкла верить ей беспрекословно. Если мама сказала, что парень из деревни мне не пара — значит, так и есть. Если сказала, что он про меня и не вспомнил после того лета — значит, забыл. А на прошлых выходных я решила разобрать старый дубовый шкаф. Знаете, такая махина, которая еще нас с вами переживет...

Знаете, есть такая старая поговорка: «Хочешь потерять друга — дай ему в долг». В моем случае всё вышло куда прозаичнее и больнее. Я потерял не просто деньги и не просто «друга». Я потерял веру в то, что родственные связи значат хоть что-то в мире, где всё измеряется выгодой. Садитесь поудобнее. Эта история длинная, как осенний вечер, и горькая, как перестоявший чай. Но дочитать её стоит хотя бы для того, чтобы однажды не оказаться на моем месте — в пустой кухне с осознанием того, что твоего ребенка оценили по прейскуранту...

Знаете, как звучит тишина, когда из твоей жизни в одну секунду выкачивают весь воздух? Это не тот покой, о котором мечтаешь в конце рабочего дня. Это звон в ушах, от которого хочется содрать с себя кожу. Это момент, когда ты смотришь на свои руки и не понимаешь, кому они принадлежат. Меня зовут Вера, мне сорок шесть лет, и до прошлой осени я была самой счастливой женщиной на свете. По крайней мере, я так думала. Мы с Максимом прожили вместе двадцать лет — целую жизнь, в которой, как мне казалось, не было ни одного темного пятна...

Знаете, как на самом деле пахнет нищета, которая прячется за фасадом из итальянского мрамора и сумок из крокодиловой кожи? Она пахнет дорогим коньяком, которым мой муж Андрей пытался заглушить дрожь в пальцах, и лавандовым освежителем воздуха в нашем загородном доме, который мы уже полгода не имели права называть своим. Это странное, почти сюрреалистичное чувство: ты просыпаешься на простынях из египетского хлопка стоимостью в чью-то годовую зарплату, идешь варить кофе в машину за двести тысяч, а...

Поезд мерно стучал колесами на стыках рельсов, отсчитывая километры, разделяющие мою нынешнюю, до тошноты выверенную жизнь, и то неизвестное прошлое, куда меня позвал неожиданный телефонный звонок. За мутным, покрытым морозными узорами окном плацкартного вагона проносились заснеженные поля, темные полосы еловых лесов и редкие, словно забытые Богом и людьми, полустанки. Меня зовут Анна, мне сорок два года, и последние пятнадцать лет я жила в состоянии глубокой, беспросветной эмоциональной заморозки...