Фантастория

Он сидел на моём диване, в моей квартире, которую я выплачивала семь лет, и улыбался так, будто предлагал мне самому себя в подарок. — Лен, ну это же формальность, — Кирилл потянулся к моей руке. — Просто перепишешь на меня до свадьбы, и всё. Мы же всё равно поженимся. За его спиной мать прыснула в кулак. Светлана Ивановна расположилась в кресле, как королева на троне, — ноги скрещены, спина прямая, на лице снисходительная улыбка. — Кириллушка прав, милая. Зачем лишние бумажки? Вы же одна семья теперь...

Свекровь стояла на пороге с ведром и тяпкой, когда я вышла из такси. Я еще держалась за дверцу — ноги после наркоза слушались плохо, под рёбрами тянуло от швов, а она уже кивнула на огород: — Ну что, отлежалась? Картошку окучивать надо, дожди обещают. Я посмотрела на неё — и рассмеялась. Не истерично, не зло. Просто рассмеялась, потому что иначе я бы, наверное, села прямо на крыльцо и не встала. Валентина Петровна даже растерялась — впервые за семь лет. — Ты чего? — она отступила на шаг. — Обезболивающие,...

Папка с документами лежала на столе между нами, и Андрей смотрел на неё так, будто это была граната без чеки. — Откуда у тебя это? — голос дрогнул. — Из того же места, откуда вы с мамой собирались достать мою подпись, — я придвинула к нему верхний лист. — Договор дарения. Моей квартиры. На имя твоей сестры. Он побелел. Настоящая белизна, не метафора — будто кровь отлила от лица разом. Квартиру мне оставила бабушка три года назад. Двушка в центре, пятый этаж, окна во двор с липами. Бабуля говорила: «Это твоя свобода, Ленка...

Ключ повернулся в замке в половине одиннадцатого вечера. Я услышала голоса в прихожей — его и её, знакомый звон браслетов, шуршание пакетов. — Лена, мы ненадолго! — крикнул Максим из коридора. Я стояла на кухне с половником в руке, над кастрюлей борща, который варила три часа. Для нас двоих. Для ужина, который должен был случиться час назад. Валентина Петровна прошла в гостиную, даже не сняв туфли. Села на диван, мой диван, купленный на мои деньги после развода с первым мужем, и достала из сумки вязание...

Свекровь положила передо мной ксерокопию свидетельства о праве собственности и постучала ногтем по моей фамилии. — Объясни мне, Катюша, как это ты владеешь элитной квартирой в центре? Сто двадцать квадратов на Тверской! Это несправедливо. Мы с Женей должны это оспорить. Я смотрела на эту бумагу и не могла поверить. Откуда у неё копия? Зачем она полезла в Росреестр? И главное — почему она решила, что имеет право на квартиру моей бабушки? — Людмила Петровна, — я старалась говорить спокойно, хотя руки уже дрожали, — это квартира моей бабушки...

Я открыла дверь своей квартиры и услышала мужской смех из спальни. Не Олегов — чужой, раскатистый, пьяный. Потом женский визг, хлопок подушкой и снова хохот. Было половина одиннадцатого вечера. Я вернулась из командировки на день раньше — хотела сделать сюрприз мужу, купила его любимые эклеры. Коробка выскользнула из рук и шлёпнулась на пол прихожей. — Олег? — позвала я. Из кухни вышел муж в домашних штанах и майке. Лицо виноватое, но не испуганное — скорее как у ребёнка, которого застукали с печеньем перед обедом...

Когда Алексей положил руку на моё плечо и сказал: «Надь, нам нужно поговорить о квартире Кати», — я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Мы сидели на кухне, он смотрел куда-то в сторону окна, не в глаза. — О какой квартире? — я поставила чашку на стол. — Ну, та однушка, что твоя мама ей оставила. Слушай, Светка сейчас в трудной ситуации. Развод, съёмная хата дорогая, ребёнок... Мы же одна семья, правда? Я молчала. Света — его младшая сестра, тридцать два года, вечно в каких-то переделках...

Он положил передо мной телефон экраном вверх, как повестку в суд. — Покажи расходы. Мама посчитала, что ты слишком много тратишь на себя, — голос у Артёма был ледяной, будто он зачитывал приговор. Я сидела на кухне с чашкой остывшего чая. За окном моросил октябрьский дождь, и капли стекали по стеклу неровными дорожками. Как слёзы, подумалось мне, но плакать я не собиралась. — Что именно мама посчитала? — я говорила медленно, отчётливо выговаривая каждое слово. — Ну... она заметила, что ты часто что-то заказываешь...

Документы упали на пол веером — свидетельство о браке, выписка из ЕГРН, какие-то справки. Я смотрела на них, не в силах поднять голову. Слова Нины всё ещё звенели в ушах, как удар колокола. — Ты здесь никто, квартира моя! — она стояла надо мной, тяжело дыша. — Собирай манатки и езжай к маме, приживалка! Приживалка. Это слово засело занозой где-то под рёбрами. Мы с Димой поженились три года назад. Он тогда снимал однушку на окраине, я — комнату в коммуналке. Свадьбу сыграли скромно, на двадцать человек, в кафе возле метро...

Телефон завибрировал в одиннадцатый раз за час. Незнакомый номер. Я сбросила вызов и вернулась к кассовым чекам, разложенным на кухонном столе. Картошка, хлеб, детская каша — триста сорок рублей. Вчера — четыреста двадцать. Позавчера — пятьсот десять. Я складывала цифры в блокноте, хотя прекрасно знала итог: на еду уходило ровно столько, сколько я зарабатывала в частном детском саду. Зарплата мужа испарялась неизвестно куда. Телефон снова ожил. — Алло, — выдохнула я, готовясь к очередному предложению взять кредит...

Я смотрела на экран телефона и не могла поверить в то, что только что услышала. Свекровь Алла Петровна произнесла это спокойно, будто предложила мне чаю: «Оксаночка, мы с Серёжей решили — дом нужно переоформить на Иру. Она ведь одна, без мужа, ребёнка растит. А вы с Серёжей молодые, ещё заработаете». Дом. Тот самый двухэтажный дом в Подмосковье, который мы с мужем строили три года. Я помнила каждый гвоздь в этих стенах, каждую плитку в ванной, которую выбирала по вечерам, когда приезжала с работы...

Когда нотариус зачитала завещание бабушки, тётя Лена так побледнела, что я испугалась — не упала бы. Квартира на Пушкинской, трёшка с высокими потолками и паркетом довоенной укладки, переходила мне. Только мне. Двадцатитрёхлетней дизайнерше с зарплатой в тридцать тысяч и съёмной комнатой за четырнадцать. — Это несправедливо, — выдохнула тётя, вцепившись в ручку кресла. — Я за ней ухаживала. Я готовила, стирала, в больницу возила. Нотариус устало посмотрела поверх очков. — Завещание составлено три года назад...