Так плохо, что уже хорошо

Круглая дверь открылась ровно на ширину моей ладони и упёрлась во что-то тяжёлое. Я толкнула сильнее. Изнутри донёсся скрип, потом глухой удар, а следом по щели потёк густой жёлтый рассол. Он пересёк порог, обогнул мои босые ступни и капнул на дорожку. — Осторожнее! — крикнул муж из норы. — Там сыр госпожи Клуббики! Я стояла под мелким ширским дождём с рабочей сумкой на плече и корзинкой пустых почтовых мешков в руке. За моей спиной выстроились одиннадцать хоббитов. У каждого была бумажка с номером...

Грифон сидел на кухонном столе и доедал мои зимние сапоги. Левый он уже превратил в груду мокрой кожи. Правый держал между передними лапами и выдирал мех короткими сердитыми движениями. На полу валялись пряжка, шнурок и деревянная распорка, которую я вырезала сама, чтобы обувь не теряла форму. Сапоги не были дорогими, но других у меня не было. Я носила их шестую зиму, дважды меняла подошву и летом сама пришивала новый мех. На новые мы якобы копили вместе с новой печью. Торвен каждый раз говорил, что ещё один сезон я вполне прохожу в старых...

За сорок семь секунд до начала инженерного экзамена моё имя исчезло из расписания. Я уже сидела в учебной капсуле, пристегнув ремень через колени. Передо мной светилась схема плазменного контура, справа лежала кружка с холодным кофе из репликатора, а на экране шёл обратный отсчёт. Сорок восемь. Сорок семь. Потом цифры погасли, схема свернулась, и корабельный компьютер сообщил спокойным женским голосом: — Экзамен кандидата Сайлы Венн отменён в связи с активацией протокола основного родителя. Я сначала решила, что ослышалась...

Красная полоса на семейном терминале мигнула три раза, и запись с голосом моего отца исчезла. Не потускнела, не ушла в архив и даже не попросила подтверждения. Просто была строка «Последняя зима», а через секунду на её месте появилось пустое серое поле. Система радостно сообщила, что освободила восемьсот мегабайт для новых семейных воспоминаний. Я сидела перед терминалом в старой операторской рубашке. На левом рукаве опять разошёлся шов, но я всё откладывала покупку новой. За стеной гудели капсулы...

— Это все потому что я верзила? — спросил я, держа в одной руке выдернутый межевой колышек, а в другой — уведомление о том, что моя груша теперь считается общественной. Передо мной, под той самой грушей, сидели двенадцать хоббитов. Они расстелили клетчатые пледы, выставили корзины с пирогами и успели собрать почти все плоды. Моя деревянная скамья, которую отец сделал ещё до моей бороды, стояла у чужого стола. На ней развалился председатель Крайнего дорожного круга Тимби Кашелист и намазывал масло на булочку...