Так плохо, что уже хорошо

Инспектор Министерства Магии держал мою баночку двумя пальцами, как держат дохлую муху на белой салфетке. На этикетке кривыми золотыми буквами было написано: «Сонный сироп для беспокойных первокурсников. Лавка Велории Вельм». Под этикеткой проступала другая метка — три крошечных листа крапивы, выжженные на стекле тонкой иглой. Моя метка. За спиной инспектора в лавке свекрови пахло лавандой, перегретым сахаром и дешёвой мятой, которой всегда забивают запах испорченного корня валерианы. На прилавке стоял мой медный котёл...

Я увидела синюю папку на своём столе и сразу поняла, что вечер закончился. Не потому, что папка была страшной. На Корусанте страшными бывают нижние уровни, счета за спидер и протокольные дроиды, которые говорят «всего одна подпись» перед тем, как похоронить тебя под двадцатью формами. Папка была обычная: тонкая, сенатская, с голографической защёлкой и чужим отпечатком пальца на обложке. Но я знала эту папку. В нашей семье она означала: «Нара всё поправит». В дверях моего жилого модуля стояла мать...

Я поняла, что праздник больше не мой, когда увидела своё имя на приглашениях мелкими буквами. Очень мелкими. Внизу, после списка музыкантов, говорящих белок, трёх кентавров, двух важных фавнов и сестры моего мужа Лавинии, которая, как выяснилось, «просто поможет с настроением». На верхней строке золотыми чернилами было написано: «Весенний пир у семьи Орри». А это был мой день. Не коронация. Не великая битва. Не возвращение древнего знамени. Просто день, когда я, Мирта, травница из восточного леска Нарнии, впервые открывала собственную лавку настоев у старого шкафа-перехода...

Я увидела чужую щётку в своём стерильном ящике и сначала решила, что это новая форма диверсии. Щётка была розовая, с блестящими вставками, мокрая, и лежала на пакете фильтров для моего скафандра. Рядом стояла кружка с остатками сладкого напитка, на рабочем столе мигал мой омни-инструмент, а в углу квартирного модуля на Цитадели кто-то развесил мокрые полотенца прямо над зарядной станцией. Я была кварианкой. Для меня слово «стерильно» означало не «чистенько для гостей», а «можно завтра выйти из комнаты без медицинского скандала»...

Я поняла, что сундука нет, когда увидела на его месте корзину с мокрыми плащами. Не просто корзину, а большую, дворцовую, с чужими застёжками, липкими листьями и запахом сырого Сумрачного леса. Она стояла у стены моей маленькой комнаты в древесных залах, ровно там, где тридцать лет стоял отцовский сундук из тёмного вяза. Сундук был невысокий, с резной крышкой. На ней отец вырезал три листа, стрелу и маленькую винную бочку. Он служил кладовщиком при лесной страже, считал бочки, ключи, плащи и стрелы так точно, что однажды нашёл пропавшую неделю вина по пятну на рукаве начальника дозора...

Я поняла, что мой водный лимит закончился, когда Пип-Бой пискнул над раковиной и показал ноль. Не мало, не «экономный режим», не «подождите до вечерней выдачи». Ноль. На полке стояла пустая канистра, рядом лежала крышка от семейного сейфа, а на полу тянулся мокрый след — тонкий, извилистый, как совесть человека, который очень спешил сделать вид, что ничего не произошло. В Убежище-74 вода была не роскошью, а расписанием. Утром — умыться, в обед — суп, вечером — чай, если день прошёл без аварий, чьих-то гостей и внезапной заботы о дальних родственниках...

Мастер Варрен сказал это в общей тренировочной зале, когда мой световой меч погас на третьем движении. Не сломался, не взорвался, не улетел в вентиляцию, хотя один юный падаван на прошлом цикле сумел устроить и такое. Просто погас. В зале стояли шестеро учеников, два наставника, учебный дроид с ведром для обломков и я — Лейра Сан, падаванка с самым упрямым учебным браслетом в храме на Корусанте. Браслет мигал жёлтым. Это означало «эмоциональное напряжение выше нормы». У других он мигал после дуэли, после экзамена или когда в столовой снова давали водорослевую кашу...

Я вернулась с охоты на ночь раньше и сначала решила, что ошиблась замком. У наших ворот не горела чёрная свеча для хозяйки, на ступенях лежал мокрый волчий плащ, а серебряный ключ от нижнего подвала торчал в двери так беспечно, будто в Тёмных княжествах ключи сами себя защищают. Ветер пах болотной мятой, дымом и чужими духами — сладкими, тёплыми, слишком живыми для моего дома. Охота закончилась быстро. Ночной староста перепутал донесение: вместо трёх упырей у старой переправы оказалась одна дряхлая тень, которая больше пугала кур, чем людей...

Я уже завязала дорожную корзинку: плетёную, с круглой крышкой и красной лентой на ручке. Внутри лежали два пирожка с грибами, маленький горшочек мёда и шерстяные носки для мамы. Мама жила не за морем, не за горами и не в землях тёмных чудес, а всего за тремя холмами и одной мельничной дорогой. Но Руфо, мой муж, встал у круглой двери нашей норы так, будто я собралась не к больной матери, а в поход с мечом и знаменем. — Неллина, нет, — сказал он устало. — Дорога сырая. — Я пойду по верхней тропе. — Дети простынут...

Я поняла, что моего седла нет, ещё до того, как увидела пустой крюк. Звездная стояла в стойле слишком тихо: не толкнула меня мордой в плечо, не полезла в карман за сушёным яблоком, а отвернулась к деревянной перегородке так выразительно, будто уже дала показания старшему конюшему и не хотела повторяться. На полу валялся войлочный потник, рядом лежал мой чепрак, а железный крюк у стены был голый и холодный. — Бранн, — позвала я. Из соседнего прохода вышел мой жених. Он держал щётку для гривы и выглядел...