Выдуманные истории

Когда первые лучи пробились сквозь легкую пелену тумана над Ормузским проливом, он стоял на палубе корабля, и вода казалась странно неподвижной, словно взвешенной в неподходящем месте и времени. В ближайших глазах — линия горизонта, размытая и рассеянная, как что-то неведомое. Сегодня, говорил он себе, пролив словно ожил, будто сошел с карты и превратился в живое напряжение, которое трудно было обозначить словами. Горизонт, обычно надежный и знакомый, стал непонятным барьером, через который никто не мог пройти без чьего-то молчаливого согласия, без тени чьей-то воли...

Это было в Москве, в ту мягкую, тревожную зиму, когда снег падает крупными, ленивыми хлопьями, словно город засыпают письмами без адреса. Мы познакомились на выставке старых икон в Музее древнерусской культуры. Она стояла перед тёмным образом Богоматери, наклонив голову, и смотрела так, будто читала не краски, а тишину между ними. Она была из тех женщин, в которых нет ничего вызывающего — и потому всё притягательно. Серое кашемировое пальто, чёрный платок, тонкие пальцы без колец. Лицо — спокойное, почти строгое, но глаза — светлые, внимательные, словно всегда видели больше, чем говорили...

В аэропорту было слишком светло. Свет стекал с потолка холодными прямоугольниками, отражался в отполированном граните пола и возвращался обратно — в глаза, в лицо, в мысли. Даже тени казались ненастоящими. Люди проходили мимо с чемоданами на колёсиках, и звук этих колёс — равномерный, пластиковый — резал пространство на одинаковые отрезки времени. За панорамным стеклом тянулась взлётная полоса — бесконечная, серо-белая, с жёлтыми линиями разметки, похожими на незаконченные фразы. Вдалеке медленно разворачивался самолёт, как огромная механическая птица, не знающая сомнений...

Посольство работало. Работало, как часы без стрелок — тихо, ровно, будто так и надо. Звонок треснул в комнате. Звонок снова треснул. Звонок треснул и упал. — Почему звонок треснул? — спросил дозвонящийся. — Он так всегда, — ответил сотрудник. Посольство работало. Вдруг вошёл господин Иванов. Он переставил звонок на полку, потом перетащил полку на стену. Стена не выдержала. Пошла трещина. Как будто часы сошли с ума, но звонок продолжал трескаться. — Надо починить, — сказал Иванов и взял молоток. Он молотил звонок с тем же упорством, с каким звонок молотил тишину...

28 февраля снова был двадцать восьмым февраля. Тузик громко гавкал в углу, словно объявлял пожар. Паша рубил морковку линейкой. Линейка громко щёлкала, как всегда в двадцать восьмое февраля. — Ты видел? — спросил Паша у Тузика. Тузик не ответил. Молча уронил хвост и посмотрел на окно, где синие облака махали лапами. Паша вылил морковный сок в пятнадцатисантиметровую пластиковую банку. Банка гудела. Банка была рекордсменом. В это время на стене висела картина — огромный портрет Людвига Масклинского...