Вечерние рассказы

Лариса стояла посередине гостиной, держа в руках ту самую фарфоровую чашку с синей сеточкой. Ту самую, из которой мне разрешали пить чай только по большим праздникам, когда я была совсем маленькой. Ту самую, которую мама мыла сама, не доверяя никому, даже посудомоечной машине, когда та наконец появилась в доме. Я молчала. Смотрела, как младшая сестра крутит чашку в руках, словно оценивая, не отбилась ли позолота на ободке. За окном шумел старый тополь, тот самый, что рос у нас под окнами ещё с тех пор, когда мы обе были девчонками с косичками...

– Мама, ну вы же сами говорили, что на даче вам легче дышится. Мы просто о вас заботимся. Алиса произнесла это с такой искренней улыбкой, что на секунду мне показалось — я и вправду сама попросила собрать мои вещи. Я стояла посреди собственной кухни и смотрела, как невестка аккуратно складывает в коробку мои чашки. Те самые, с синей каёмочкой, которые я покупала ещё в девяностых, когда получила первую нормальную зарплату после школьных нищих ставок. – Алиса, я ничего подобного не говорила, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал...

Алина сидела на моей кухне, аккуратно поджав ноги в дорогих бежевых босоножках, и смотрела на меня теми самыми глазами, которые, наверное, легко открывали любые двери. Большие, чуть влажные, с длинными ресницами. Она даже чай пила как-то по-особенному – отставляя мизинец, хотя это и старомодно, но у неё выходило красиво. Я молча пододвинула к ней блюдце с вареньем из черноплодки, которое специально достала к её приходу. – Алиночка, я уже лет десять как не шью сложные вещи. Руки не те, глаза не те...

Ирина Павловна стояла в дверях собственной квартиры с пакетом из больницы в руке и смотрела на сына, который не мог поднять на неё глаза. Пакет был тяжёлый — таблетки, перевязочные материалы, две банки лечебного питания, которое назначил врач после операции. Она ещё не успела переодеться, только скинула туфли в прихожей, и ноги в капроновых носках скользили по ламинату. – Денис, – сказала она тихо. – Я была в больнице двенадцать дней. Ты не мог меня предупредить? Сын наконец поднял глаза. Ему было тридцать четыре, но в такие моменты он выглядел мальчишкой, которого поймали на разбитом окне...

– Ты уверена, что она дома в это время? – спросила Валентина, выглядывая из-за плеча подруги, пока та набирала код на домофоне. – Воскресенье же, она всегда по воскресеньям пироги печёт, – ответила Ирина Петровна, поправляя сумку с гостинцами на плече. – Маринка моя с детства обожала, когда я с пирогами приезжала. Вот и сейчас сюрприз сделаю. Валентина хмыкнула, но спорить не стала. Она знала Иру ещё со школы, знала эту её привычку – устраивать сюрпризы близким, а потом три дня переживать, понравился ли подарок...

Я стояла в халате, с мокрой головой, из ванной тянуло паром и запахом ромашкового отвара, которым я полоскала волосы. На кухне остывал чайник, на столе лежала раскрытая книжка – я читала Акунина, нового, из тех, что внучка привозит. И вот в моей прихожей стоит незнакомая женщина в бежевом пальто, оглядывает потолок, стены, пол, и у неё в руке маленький блокнот. – Здравствуйте, – сказала она мне вежливо, но как-то сверху, как говорят с пожилыми людьми, которые, кажется, уже не очень соображают. – У вас очень уютно...

– Мам, мы тут с Игорем подумали… Ты же сама говоришь, что одной тебе тяжело в этом доме. Крыша протекает, огород запущенный, а до поликлиники на автобусе ехать. Мы бы тебя к себе забрали, комнату выделили, и внуки были бы рядом. Валентина Петровна медленно опустила чашку на блюдце. Дочь сидела напротив, сложив руки на столе, а зять примостился сбоку, словно случайный гость, который зашёл на чай и теперь не знает, куда деть глаза. – Оленька, я здесь родилась. Мама с папой этот дом строили, когда мне ещё и пяти не было...

– Тамарочка, я тебе компотик сварила, из вишни, как ты любишь. Садись, отдыхай с дороги. Вера хлопотала у плиты, повязывала фартук поверх домашнего платья, и всё в её движениях было таким знакомым, таким уютным, что у меня, как всегда, сжалось сердце от благодарности. Я привезла сумку с продуктами, поставила на табурет, сняла куртку. Мама сидела в кресле у окна, вязала что-то из серых ниток, подняла на меня глаза и улыбнулась. – Приехала, доченька. А я уж думала, в этот раз не выберешься. – Выбралась, мам...

Настя произнесла это таким ровным, почти будничным голосом, что Людмила Георгиевна даже не сразу поняла, что именно сказала дочь. Она стояла посреди кухни с полотенцем в руках, смотрела на кипящий чайник и пыталась осознать услышанное. В трубке стало тихо, только где-то далеко, на фоне, гудел пылесос. – Настенька, ты чего сейчас сказала? – голос Людмилы Георгиевны дрогнул, хотя она изо всех сил старалась держаться спокойно. – Мама, я перезвоню вечером. Сейчас некогда, у нас тут с Сергеем дела. Ты...

Валентина Петровна замерла с чайником в руках. На кухне пахло свежим укропом и чем-то сладким — это Оля привезла пирог, "просто так, без повода". Теперь было понятно, с каким поводом. – В какую ещё на Северной? – Валентина поставила чайник на плиту и обернулась. Дочь сидела за столом, крутила в руках чашку, не пила. Зять расположился в гостиной, делал вид, что смотрит телевизор, но звук был убавлен почти до нуля. – Ну мам, та однокомнатная, которую папа оставил. Помнишь, ты ещё говорила, что там ремонт надо делать...

– Вы кто вообще такая, чтобы мою мать трогать? Дверь она не открыла, а распахнула, будто толкала плечом. Стояла на пороге в длинном бежевом плаще, с чемоданом на колёсиках, и смотрела на меня так, словно я у неё кошелёк из сумки только что вытащила. Я даже растерялась сначала. Потом узнала — Инна, дочь Полины Аркадьевны, та самая, что шесть лет назад посадила мать в эту квартиру, дала ключи мне и уехала обратно в Москву. – Тамара Васильевна, да? – она даже имя произносила с нажимом, будто каждое слово надо было проверить на прочность...

– Ира, ты что, совсем в доме не хозяйка? Я же сказала — борщ должен быть к двенадцати, а не к двум. Вадим с работы придёт голодный, а у тебя конь не валялся. Галина Петровна стояла посреди кухни, поджав губы, и смотрела на меня так, будто я была не хозяйкой этой квартиры, а нанятой прислугой, которую поймали на халтуре. Я молча помешивала суп. Капуста уже была нашинкована, картошка чищена, мясо варилось с самого утра. Просто я не любила торопиться. Борщ у меня всегда выходил наваристый, когда томился медленно, а не кипел впопыхах...