Ева Грин | Авторские рассказы

Второе января — это тот самый день, когда праздник уже выветрился, как газировка в забытом на столе стакане, а похмелье от бесконечного гостеприимства только начинает набирать обороты. Надежда Викторовна, женщина пятидесяти восьми лет и заведующая регистратурой в частной клинике (а значит, человек с нервами, скрученными из вольфрамовой проволоки), стояла посреди своей кухни и слушала тишину. Тишина была обманчивой. Она пахла заветренным оливье, мандариновыми корками, которые почему-то валялись даже на подоконнике, и чьим-то тяжелым перегаром, доносящимся из зала...

Лидия Сергеевна стояла перед дверью собственной квартиры и чувствовала, как в груди нарастает нехорошее предчувствие. Оно было тяжелым и липким, как переваренные пельмени. Ключ в замке поворачивался с натугой, будто сама замочная скважина сопротивлялась и намекала: «Лида, не ходи туда, иди лучше обратно в санаторий, там кефир на полдник и тишина». Но в санатории «Сосновый бор» путевка кончилась, а дома ждали муж Виталий, кот Маркиз и, теоретически, порядок. Лидия Сергеевна работала администратором...

Людмила Ивановна стояла у раковины и методично оттирала присохший жир со сковородки. Сковородка была дорогая, с каким-то там титановым напылением, о котором невестка Ира рассказывала с таким придыханием, будто это не кухонная утварь, а деталь от шаттла «Илон Маск». Но, как выяснилось, титановое напыление перед пригоревшими котлетами было бессильно, особенно если котлеты жарила сама Ира, параллельно просматривая ленту в соцсетях. — Ну что, Люсенька, — пробормотала себе под нос Людмила Ивановна, обращаясь к сковороде, — потерпи...

Ирина Викторовна, женщина пятидесяти четырех лет, главный экономист строительной фирмы «Монолит-Строй» и счастливая обладательница устойчивой нервной системы (как ей казалось до сегодняшнего утра), стояла посреди кухни и гипнотизировала маринованную шею. Свинина, нарезанная идеальными кусками по четыре сантиметра, плавала в луке и минеральной воде, обещая стать главным событием предстоящих выходных. Эти майские праздники были для Ирины не просто красными днями календаря. Это был Рубикон. Это была...

Лена стояла у кухонного окна, гипнотизируя взглядом серую панельную девятиэтажку напротив. Там, в окне третьего этажа, мужик в майке-алкоголичке курил, стряхивая пепел прямо на подоконник, где у него, между прочим, стоял горшок с геранью. «Вот ведь паразит, — привычно отметила про себя Лена. — Цветок жалко. Герань — она живучая, конечно, как наша русская женщина, но и у нее предел терпения есть». Она перевела взгляд на свою кухню. Здесь царил тот самый «уют», который создается годами компромиссов, мелкого ремонта и попыток сделать «красиво» из «того, что было»...

Марина Сергеевна любила тишину. Не ту гробовую, от которой звенит в ушах и хочется проверить пульс, а уютную, домашнюю тишину. Это когда холодильник мерно урчит, как сытый кот, за окном шуршат шины редких машин, а в квартире пахнет лимоном, свежевыстиранным бельем и немного — ванилью от булочек. В свои пятьдесят четыре Марина работала заведующей архивом в городской библиотеке. Работа пыльная, но спокойная. Бумаги, в отличие от людей, не истерили, не требовали повышения зарплаты и не занимали очередь в туалет в семь утра...

Апокалипсис в отдельно взятом доме Елены Сергеевны начался не с трубного гласа ангелов и даже не с выпуска новостей по Первому каналу. Он начался с того, что у Виктора, её мужа, предательски задрожала левая бровь. Елена Сергеевна знала эту бровь лучше, чем таблицу умножения. За тридцать пять лет брака она выучила: если у Вити дергается бровь — значит, он либо разбил машину, либо занял кому-то денег, либо (что хуже всего) пообщался со своей сестрой Галиной. На кухне стояла та блаженная, густая тишина, какая бывает только в загородном доме в среду вечером...

Галина Петровна сидела на кухне и с хирургической точностью вырезала «глазки» из картофелины. Картошка нынче пошла какая-то хитрая: сверху вроде гладкая, приличная, а начнешь чистить — вся внутри черная, гнилая. Прямо как некоторые люди. Галина вздохнула, бросила очищенный клубень в кастрюлю с водой и потянулась к пояснице. Радикулит, старый верный товарищ, напоминал о себе с настойчивостью коллектора. На улице, за запотевшим окном, серый петербургский декабрь пытался изобразить зиму, но получалась только слякоть и тоска зеленая...

За окном вяло падал питерский снег — мокрый, серый, похожий на прокисшую манную кашу. Анна Андреевна, женщина пятидесяти лет с уставшими глазами и идеальным маникюром (единственное, на что она не жалела денег), стояла у кухонного окна и меланхолично нарезала вареную морковь. Кубики получались ровными, как на подбор. Анна любила порядок. В ее жизни всё должно было быть как эти кубики: предсказуемо, аккуратно и в рамках бюджета. Но в последнее время бюджет трещал по швам, а предсказуемость напоминала сюжет плохого сериала по каналу «Россия-1»...

Елена Викторовна стояла посреди кухни и с тоской смотрела на чек из супермаркета. Чек был длинный, как список грехов среднестатистического чиновника, и такой же удручающий. Семь тысяч восемьсот рублей. И это, заметьте, без излишеств. Ни тебе мраморной говядины, ни сыров с плесенью, от которых пахнет старыми носками Наполеона. Обычная корзина для встречи гостей: курица, картошка, овощи на салат, палка сервелата (который теперь стоит как крыло от самолета), сыр «Российский» (подозрительно бледный, но другого не было) и, конечно, баночка икры...

Тамара Павловна стояла перед открытым холодильником в позе роденовского мыслителя, только вместо камня под рукой у нее была ручка дверцы, а вместо вечности впереди маячила перспектива нарезки оливье в промышленных масштабах. Холодильник гудел, как трансформаторная будка, и обдавал лицо приятным холодом, пахнущим укропом и вчерашней котлетой. «Так, — думала Тамара, сканируя полки взглядом терминатора. — Яйца есть, три десятка. По нынешним ценам — это золотой запас страны. Горошек "мозговой", по акции брала в "Пятерочке", надо проверить срок годности, а то знаем мы эти акции...

Тридцать первое декабря в квартире Татьяны Ивановны пахло, как в операционной полевой кухни: вареной морковью, дешевым майонезом и надвигающейся неизбежностью. На плите, подрагивая крышкой, булькал холодец — священная корова новогоднего стола, требующая жертв, времени и бесконечного терпения. Татьяна, зажав плечом телефонную трубку, шинковала лук с такой скоростью и яростью, будто это был не овощ, а все мужское население планеты Земля. Ей было пятьдесят шесть, она работала старшей медсестрой в районной...