Ева Грин | Авторские рассказы

Антонина Сергеевна, или просто Тоня для своих пятидесяти двух лет, любила три вещи: тишину, скидки на качественный стиральный порошок и свой ортопедический матрас. Квартиру свою — «трешку» в старом, но крепком доме с высокими потолками — она воспринимала не как жилплощадь, а как суверенное государство. Границы этого государства охранялись строго: пыль изгонялась еженедельно, счета за ЖКХ оплачивались день в день, а любые попытки нарушить суверенитет пресекались на корню. Муж Валера, человек в целом...

Нина Сергеевна стояла в прихожей дочери, сжимая в руках пакет с домашними пирожками, и чувствовала себя персонажем старого советского кино, который зашел в комнату в самый неудобный момент. В воздухе висело напряжение, густое, хоть ножом режь, и пахло чем-то приторно-сладким — кажется, духами «Шанель», но явно купленными в переходе метро. В центре гостиной, царственно раскинувшись в любимом кресле зятя, сидела Элеонора Витальевна. Сватья. Женщина масштабная во всех смыслах: и габаритами, и амбициями, и умением создавать проблемы на ровном месте...

Виталий жевал котлету с таким видом, будто делал одолжение всему мировому общепиту. Елена наблюдала за ним поверх очков, методично протирая кухонное полотенце. В воздухе висело напряжение, плотное и липкое, как тесто на пирожки, которое перестояло в тепле. Котлеты были, между прочим, «Пожарские», по рецепту из старой советской книги, с хрустящей корочкой и сливочным маслом внутри. Но Виталик, кажется, вкуса не чувствовал. Он вообще в последнее время вел себя странно: прятал телефон под подушку, как...

Тишина в квартире — субстанция обманчивая. Вроде бы тихо, а воздух звенит, как натянутая леска. Ирина Андреевна, женщина сорока восьми лет, обладающая крепкой нервной системой и должностью старшего логиста в крупной транспортной компании, стояла в прихожей и слушала этот звон. Пахло не домом. Дома у Ирины обычно пахло свежесваренным кофе, немного — кондиционером для белья с ароматом «Альпийский луг» и совсем чуть-чуть — дорогим табаком мужа, который курил исключительно на балконе. Сейчас же в воздухе...

Нина Сергеевна всегда считала, что воскресный обед — это не просто прием пищи, а ритуальное действо, скрепляющее семью покруче любого цемента. На столе дымилась кастрюля с солянкой (сборной, мясной, на трех видах бульона, как полагается), в духовке доходили пирожки с капустой, а на душе у Нины Сергеевны скребли кошки. Причем скребли настойчиво, будто пытаясь прорыть туннель к здравому смыслу её сына. Василий, её тридцатичетырехлетний «мальчик», сидел во главе стола и с видом Наполеона перед Ватерлоо нарезал бородинский хлеб...

- Мам, ты дома? Мы на пять минуточек! — голос сына в телефоне звучал так, будто он уже стоит на лестничной клетке и ногой подпирает дверь, чтобы судьба не передумала. Лариса Семёновна, женщина пятидесяти восьми лет, с поясницей, которая помнила девяностые лучше, чем телевизор, посмотрела на кастрюлю с супом. Суп тихо булькал и делал вид, что он тут главный. А главный, как всегда, был кто-то другой. Она даже не успела сказать «алло» нормально, как в домофоне хрипнуло: — Откройте, пожалуйста! «Пять минуточек», — повторила она про себя и усмехнулась...

Нина Сергеевна стояла у окна и созерцала серый ноябрьский пейзаж, который удивительно гармонировал с её душевным состоянием. Внизу, у подъезда, дворник Алишер меланхолично сгребал мокрые листья в кучу, напоминающую по форме пирамиду Хеопса в масштабе один к ста. На плите, в большой эмалированной кастрюле, тихонько побулькивал рассольник. Настоящий, с перловкой, которую Нина замачивала с ночи, и с солеными огурцами, заготовленными еще в августе на даче. Запах стоял такой, что у любого нормального человека должно было бы выделиться пол-литра желудочного сока...

— Оль, ну ты только не начинай, — Виктор сказал это тем голосом, которым обычно просят «не кричать» в момент, когда уже хочется стукнуть дверцей шкафчика и уйти жить в кладовку. — Серёге сейчас тяжело. Ему надо где-то перекантоваться. Временно. Ольга как раз снимала с плиты кастрюлю с супом. Суп был простой, «на будни»: картошка, морковка, курица, лаврушка — чтоб пахло домом, а не «опять на доставке сидим». На кухне стоял запах укропа и того самого спокойствия, которое держится на трёх вещах: чистой раковине, свежей тряпке и понимании, кто тут за что платит...

Маргарита Витальевна, или просто Рита, как она позволяла себя называть только очень узкому кругу лиц и начальнику транспортного цеха, любила субботы. Любовь эта была выстраданной, как ипотека за её двухкомнатную квартиру, выплаченная буквально полгода назад. Суббота для Риты была священным ритуалом. Это был день, когда можно было не втягивать живот, ходить в старой, но безумно уютной фланелевой пижаме с медведями и пить кофе из огромной кружки с надписью «Boss», которую подарили коллеги на пятидесятилетие...

— Ты только не заводись, — сказал Виктор тем самым голосом, которым обычно предупреждают кота, что сейчас ему будут капать в уши. — Там у Лены… ситуация. Анна как раз снимала с плиты кастрюлю с супом, и у неё даже рука на секунду зависла в воздухе. Суп пах нормально: картошка, лаврушка, чуть-чуть перца — всё как у людей, без кулинарных подвигов. А вот фраза «там у Лены ситуация» пахла всегда одинаково: чужими расходами, неожиданными гостями и тем особым видом семейной любви, когда любить предлагают тебе, а платить — тоже тебе...

Суббота для Ларисы Викторовны была днем священным, можно сказать, ритуальным. Это был день, когда она, начальник отдела логистики на крупном складе, превращалась в обычную женщину, которая любит тишину, махровый халат и кофе из турки. Не растворимый суррогат, от которого потом изжога, а настоящий, молотый, с щепоткой корицы. Лариса сидела на кухне, глядя, как солнечный луч пляшет на идеально отмытой дверце холодильника. В квартире пахло чистотой и сдобным тестом — в духовке доходил пирог с капустой...

Алина поняла, что вечер перестает быть томным, еще в прихожей. Первым сигналом бедствия стали ботинки. Огромные, сорок пятого размера, растоптанные мужские ботинки, которые стояли не на специальном резиновом коврике, купленном в «Икее» по акции, а прямо на бежевом ламинате. С подошв стекала серая, маслянистая жижа, напоминающая весеннюю тоску. Рядом, кокетливо привалившись к стене, валялись женские полусапожки с искусственным мехом, который видел лучшие времена, вероятно, еще при президенте Ельцине...