ЭТНОГЕНРИ

Лодку у Фёдора украли ночью. Не так, чтобы с шумом, не так, чтобы кто-то слыхал скрип вёсел или плеск у берега. Нет. Увели тихо, по-воровски, как уводят не вещь — удачу. Утром Фёдор вышел к реке, поёжился от сырого ветра, хотел, как обычно, переправиться на тот берег, к сенокосу, а глянул — и будто в животе у него пусто стало: на месте лодки только чёрная вмятина в траве, верёвка оборвана, у берега круги да сор. Он сначала не поверил. Постоял. Потом огляделся — мало ли, может, отвязалась, унесло...

Сначала он решил уехать тихо, без лишних слов, будто и не было его здесь вовсе. Собрал в сумку рубашку, документы, зарядку от телефона, да и всё. Не стал даже прощаться с соседями, потому что знал: стоит только задержаться у калитки, как кто-нибудь скажет что-нибудь такое, от чего внутри дрогнет и поездка сорвётся. А ему сорваться было нельзя. Он давно уже вынашивал это решение — уехать навсегда. Не в гости, не на месяц, не «посмотреть, что там», а именно навсегда. В городе, думал он, всё будет по-другому: светлее, быстрее, правильнее...

В середине мая на Печоре ещё не поймёшь: то ли весна, то ли зима с ума сходит. По берегам уже чернеет земля, снег сел, осунулся, а река всё ещё тащит по себе серый, ломкий лёд. Льдины идут молча, друг о друга трутся, шуршат, будто кто-то в темноте пилит доску. Охотник Афанасий Никитич стоял на берегу, щурился на реку и думал, что вот-вот, дней через пять, пойдёт по вырубке, поглядит капканы, а там уж и утка пойдёт. День был тихий, с холодком. Воздух пах талой водой, ивняком и сыростью. Он уже собирался домой, как вдруг пригляделся и даже шагнул вперёд...

В деревне Пихтач, что стояла на краю леса, у самой уже почти забытой дороги, жил человек по имени Прохор. Жил он не то чтобы заметно, не то чтобы как-то особенно бедно или богато — жил, как живут в наших северных деревнях: летом копошился возле дома, зимой топил печь, весной ждал, когда просохнет земля, а осенью ходил в лес за грибами и всё поглядывал на небо, будто искал там ответ на какой-то свой давний вопрос. Прохор был человек тихий, неразговорчивый. Но дело было не в том, что ему нечего было сказать...

Утро выдалось стылым, сизым от морозной дымки. Зоя привычно накинула на плечи затертую телогрейку, сунула ноги в обрезанные валенки и, прихватив чистое жестяное ведро, скрипнула дверью сеней. В хлеву было тепло. Этот густой, родной запах сена, парного молока и животного уюта всегда действовал на Зою успокаивающе. Как только брякнула щеколда, из полумрака донесся мягкий, раскатистый вздох. — Заждалась, девочка моя? — ласково проворковала Зоя, подходя к стойлу. Марта, крупная корова красивой рыже-пестрой масти, потянулась к хозяйке большой влажной мордой...