ЭТНОГЕНРИ

У Тимофея Сысоя был забор. Не просто забор — явление. Явление природы, можно сказать. Каждый год, ровно в последнее воскресенье мая, Тимофей выкатывал из сарая банки с краской, кисти, валик и начинал. Два дня — и забор сиял новым цветом. Вся деревня сходилась. Не на покос, не на сенокос — на забор сходились. Однажды он покрасил в синий. Люди ходили, головами качали: «Синий… Ну и что это значит?» Баба Паша, которая в этих делах разбиралась, сказала: «Синий — значит, небо. Надежду имеет». Про Тимофея все знали — он тихий...

Костя Булычев не спал уже четвертую ночь. Не потому что не мог — не хотел. Лежал на койке в своём бытовке, слушал, как за стеной воет ветер, и думал: а вдруг ночью у того парня, которого вчера привезли из Сургута, опять начнётся? Вчера в два часа ночи стучал — руки тряслись, глаза дикие. Костя дал ему таблетку, посидел, поговорил. Парень заснул. А Костя — нет. Вахтовый посёлок «Северный-12» стоял в тундре, как корабль посреди белого безмолвия. Ни деревьев, ни дороги — только ветер и снег, а под снегом — газ...

Грех — он ведь не пудовая гиря. Поначалу он вообще легкий, как пушинка. Сдул и забыл. Это потом, с годами, он тяжелеет, наливается свинцом, ложится на грудь так, что ни вздохнуть, ни охнуть. Тоне было девятнадцать, когда она стояла ноябрьской ночью у крыльца детского дома на окраине Сыктывкара. Мела поземка. В руках у нее был тугой кулек из байкового одеяла. В кульке тихо посапывал двухмесячный человек. Тоня тогда не думала о высоком. Она думала о том, что отец-фронтовик убьет ее, если она принесет в дом нагулянного ублюдка от заезжего шофера, который испарился, узнав про задержку...

Бабка Дуня писала письмо. Двадцать восьмое за пятнадцать лет. Или тридцать восьмое — уже не считала. Счёт потерялся, как потерялся внук. Писала при керосиновой лампе — электричество в деревне Тобысь давным-давно отрубили, вышка сгорела, чинить никто не приехал. Сидела за столом, худая, сгорбленная, в трёх свитерах — в избе было градусов шесть, не больше. «Здравствуй, Серёженька мой родной. Как ты там? Жив? Здоров? Кушаешь вовремя?» Карандаш скрипел по бумаге — отдельной ученической тетради, которую покупала в сельмаге за тринадцать километров, когда ноги ещё ходили...

В деревне Горелово света не было уже лет пять. Как в девяностые столбы лесовозами повалили, да провода сняли, так Горелово и погрузилось в глухое, керосиновое средневековье. Жили тут в основном старики, да такие вот «прикипевшие» к земле мужики, как Савелий. Савелий мужик был кряжистый, работящий, но с какой-то червоточиной в глазах. Жена его, Катерина, баба крутая и практичная, эту червоточину чуяла и всегда ждала подвоха. И дождалась. В ту пятницу Савелий повел на районную ярмарку корову Зорьку...