ЭТНОГЕНРИ

Семеновичу было семьдесят пять, но в нем не чувствовалось той стариковской рыхлости, которая приходит к человеку, когда он уже отступил от жизни и только доживает. Нет, он и теперь стоял крепко — будто и сам был сделан из тех бревен, которые не сразу возьмешь ни топором, ни временем. Лицо у него было темное, обветренное, с глубокими складками у глаз, руки — крупные, жилистые, с въевшейся в кожу памятью о тяжелой работе. Такие руки не умеют лежать без дела. Он говорил негромко, без лишних слов. Да и вообще не любил рассказывать о себе так, будто в его судьбе было что-то особенное...

Семен вернулся в тундру в конце сентября, когда снег еще не лег как следует, а только пробовал землю — то тут белой коркой прихватит, то там растает к полудню, и опять кругом серо, мокро, пустынно. Небо висело низко, будто кто-то натянул над сопками старый вылинявший полог. Из города он приехал молча. Мать обняла его у порога, хотела что-то спросить, да только заглянула в лицо и не стала. Отец сидел на низкой скамейке возле печки, чинил упряжь. Глянул раз, другой. — Приехал, значит. — Приехал. — Надолго? Семен снял куртку, повесил, подумал...

Лодку у Фёдора украли ночью. Не так, чтобы с шумом, не так, чтобы кто-то слыхал скрип вёсел или плеск у берега. Нет. Увели тихо, по-воровски, как уводят не вещь — удачу. Утром Фёдор вышел к реке, поёжился от сырого ветра, хотел, как обычно, переправиться на тот берег, к сенокосу, а глянул — и будто в животе у него пусто стало: на месте лодки только чёрная вмятина в траве, верёвка оборвана, у берега круги да сор. Он сначала не поверил. Постоял. Потом огляделся — мало ли, может, отвязалась, унесло...

Сначала он решил уехать тихо, без лишних слов, будто и не было его здесь вовсе. Собрал в сумку рубашку, документы, зарядку от телефона, да и всё. Не стал даже прощаться с соседями, потому что знал: стоит только задержаться у калитки, как кто-нибудь скажет что-нибудь такое, от чего внутри дрогнет и поездка сорвётся. А ему сорваться было нельзя. Он давно уже вынашивал это решение — уехать навсегда. Не в гости, не на месяц, не «посмотреть, что там», а именно навсегда. В городе, думал он, всё будет по-другому: светлее, быстрее, правильнее...

В середине мая на Печоре ещё не поймёшь: то ли весна, то ли зима с ума сходит. По берегам уже чернеет земля, снег сел, осунулся, а река всё ещё тащит по себе серый, ломкий лёд. Льдины идут молча, друг о друга трутся, шуршат, будто кто-то в темноте пилит доску. Охотник Афанасий Никитич стоял на берегу, щурился на реку и думал, что вот-вот, дней через пять, пойдёт по вырубке, поглядит капканы, а там уж и утка пойдёт. День был тихий, с холодком. Воздух пах талой водой, ивняком и сыростью. Он уже собирался домой, как вдруг пригляделся и даже шагнул вперёд...

В деревне Пихтач, что стояла на краю леса, у самой уже почти забытой дороги, жил человек по имени Прохор. Жил он не то чтобы заметно, не то чтобы как-то особенно бедно или богато — жил, как живут в наших северных деревнях: летом копошился возле дома, зимой топил печь, весной ждал, когда просохнет земля, а осенью ходил в лес за грибами и всё поглядывал на небо, будто искал там ответ на какой-то свой давний вопрос. Прохор был человек тихий, неразговорчивый. Но дело было не в том, что ему нечего было сказать...

Утро выдалось стылым, сизым от морозной дымки. Зоя привычно накинула на плечи затертую телогрейку, сунула ноги в обрезанные валенки и, прихватив чистое жестяное ведро, скрипнула дверью сеней. В хлеву было тепло. Этот густой, родной запах сена, парного молока и животного уюта всегда действовал на Зою успокаивающе. Как только брякнула щеколда, из полумрака донесся мягкий, раскатистый вздох. — Заждалась, девочка моя? — ласково проворковала Зоя, подходя к стойлу. Марта, крупная корова красивой рыже-пестрой масти, потянулась к хозяйке большой влажной мордой...

Пока одни поддаются панике, серьезные аналитики из Стэнфорда и Лондонской школы экономики пишут тревожные для Запада доклады. Они понимают: Россия набирает силу. Каким будет наше государство через 15 лет? Давайте посмотрим на 7 главных векторов развития, которые уже формируют образ России 2040 года. К 2040 году энергетический баланс планеты изменится навсегда. Пока Европа борется с последствиями отказа от дешевых энергоносителей и мерзнет без стабильных поставок газа, Россия выстроит новую, неуязвимую систему...

В последнее время, путешествуя по селам и деревням, общаясь с фермерами и старожилами, я всё чаще улавливаю общую и очень тревожную ноту. Люди, чья жизнь и труд неразрывно связаны с землей, начинают задаваться вопросом: а не слишком ли происходящее вокруг напоминает древние тексты? Пандемия, охватившая мир несколько лет назад. Глобальные конфликты и потрясения. А теперь — новости со всего света о массовом уничтожении скота и птицы, изъятии земель у фермеров и угрозе продовольственного кризиса. События...

В одной из деревень, название которой я обещал не упоминать, ко мне подошел крепкий, седой мужчина лет шестидесяти. Назовем его Павлом. Узнав, что я собираю истории о земляках, он молча протянул мне пожелтевшую, исписанную мелким, аккуратным почерком общую тетрадь. — Это дневник моей матери, Анны, — глухо сказал он. — Она ушла пять лет назад. А тетрадку я нашел под половицей только этой весной. Прочти. Я хочу, чтобы люди знали, какими были наши женщины. Вечером, сидя в избе при свете тусклой лампы, под завывание февральской вьюги за окном, я открыл эту тетрадь...

Интернет сейчас буквально разрывается от жестких видеороликов: простые деревенские мужики и женщины перекрывают дороги, встают живицым щитом перед спецтехникой. Напротив них — силовики и молчаливые люди в глухих белых костюмах химзащиты. В воздухе стоит запах гари. Горят коровьи туши. То, что сейчас происходит в российской аграрной отрасли, грозит обернуться грандиозным скандалом и настоящей социальной катастрофой. По данным СМИ, только с начала марта у фермеров и частников изъяли и сожгли несколько тысяч голов скота...

За окном сыпал мелкий, колкий снег, собираясь в сугробы у деревянного крыльца. В доме же было тепло и спокойно. В кирпичной печи тихо потрескивали дрова, а на круглом кухонном столе, накрытом светлой льняной скатертью, исходил паром пузатый фарфоровый чайник с заваренным сушеным чабрецом и иван-чаем. Геннадий неспешно размешивал ложечкой мед в своей чашке, с теплой улыбкой наблюдая, как Галина аккуратно нарезает румяный яблочный пирог. В этой простой вечерней рутине было столько умиротворения, что казалось, ничто в мире не способно нарушить их устоявшийся, согретый любовью покой...