Енотомудрости

– моя крепость, и никому туда нет входа без спросу! Пусть только попробует какая-нибудь сорока прилететь со своими сплетнями, а я ей: «Милочка, твои новости тут не котируются, у меня собственная программа передач!» Или дождик зарядит осенний, нудный такой, весь лес в тоску погрузит, а мне хоть бы что! Я сама решаю, грустить мне или хохотать, скача по мокрым веткам. Это ж надо такую власть над собой иметь! Просто королева своего внутреннего мира. Другие-то белки – те как флюгеры: подул ветер не с той стороны – уже нос повесили, жёлудь не той формы попался – день испорчен. А я? Я – хозяйка...

? Вижу я радость в каждом миге – в дрожании утренней росы на листе, в танце солнечного луча, пробившегося сквозь кроны вековых деревьев. Она живет в шелесте ветра, в журчании родника, в безмолвии звездной ночи. Каждое мгновение – драгоценный сосуд, наполненный до краев этим светлым нектаром существования. Ощущаю я её в себе – не как нечто внешнее, пришедшее извне, но как собственную суть, как дыхание души. Радость эта не зависит от обстоятельств; она есть сама ткань моего бытия, глубинный источник, бьющий из недр сердца. Она течет во мне подобно невидимой реке, питающей всё живое в моем существе...

Я уже знаю: сегодня будет «урок». Видите ли, я вчера сменил окраску на лиловую с зелёными завитушками, прямо когда экскурсия школьников проходила. Дети визжали от восторга, а экскурсовод потеряла нить повествования и минут пять объясняла, что «такого не может быть, это игра света». Я добавил жёлтых пятен. Она замолчала, как пианист, забывший ноты посреди концерта. Смотритель подходит с учёным видом. В руках – лакомство, но не обычное, а завёрнутое в бумагу. Ага. Значит, будет представление. – Ну что, художник? – говорит он, присаживаясь у моего террариума. – Решил публику удивить? Я принимаю цвет камня...

Раннее утро, а он стучит, стучит, стучит. Вслушиваюсь в игру этого непрошеного музыканта и вспоминаю. Я помню запах той женщины, что кормила меня у вокзала. Она пахла хлебом и чем-то сладким, может быть, ванилью. Три зимы назад она приходила каждый вечер, и я ждал её у скамейки с облупившейся краской. Потом она перестала приходить. Просто однажды не пришла, и всё. Память – странная штука. Она не спрашивает, хочешь ты помнить или нет. Она просто есть, как дождь, как холод в лапах, как пустота в желудке. Я помню старого пса, который научил меня избегать опасных людей. Он был серый, с порванным ухом, и знал все помойки города...

Слышу это каждый день, когда клюю крошки на площади. Женщина в деловом костюме морщится, замахивается сумкой, как будто я зараза. Мужчина машет газетой. Подросток целится пустой алюминиевой банкой. Они не могут понять, как я смею существовать рядом, в их пространстве, дышать тем же воздухом вместе с ними. Когда-то давно мои предки были святыми птицами. Об этом шепчут старые голубки, сидящие на карнизах церквей. Но потом что-то сломалось в человеческом понимании. Мы остались теми же: белыми или серо-сизыми, воркующими, верными своим паркам и площадям. Изменились они. Я вижу, как они бросают камни в стаи у фонтана...