Енотомудрости

Я – певица. Нет, не просто певица. Я – явление. Я – голос эпохи. Я – та, чей талант был открыт совершенно случайно февральской ночью, когда внутри меня что-то такое... зазвучало. Это было как откровение. Я сидела на подоконнике, смотрела на улицу, где происходили определённые события, возможно, связанные с определёнными котами, и вдруг поняла: я должна петь. Причём немедленно. Причём именно сейчас, ночью. Причём в полный голос. Хозяйка, разумеется, не поняла. Вообще они никогда не понимают сразу. История знает немало случаев, когда гениев не признавали при жизни. Моцарт. Ван Гог. Я. Хозяйка выползла из спальни с видом человека, которого только что вытащили со дна морского...

какая-то формула, тест, список признаков? Давай, выкладывай секрет! Кицунэ: *медленно облизывает лапу* Ты спрашиваешь, как узнать воду, стоя у реки... Лисица: Вот опять эти метафоры! Мне нужны факты! Симптомы! Я же не могу ждать три столетия просветления, как ты! Кицунэ: Забавно. Ты уже знаешь ответ – иначе не спрашивала бы с таким... жаром. Лисица: *нервно дергает хвостом* Это не ответ! Ладно, хорошо. Допустим, как отличить любовь от... ну, от привычки? От удобства? От страха одиночества? Кицунэ: *прикрывает глаза* А что ты чувствуешь, когда думаешь о том, что можешь ошибиться? Лисица: Панику! Именно поэтому мне нужна уверенность! Сейчас же! Кицунэ: *тихо смеется* Дорогая торопыга...

Буду серым. Сидеть в углу и не отсвечивать. Хотя… Хотя стекло террариума так предательски сияет на солнце, что хочется выпятить левый бок – там у меня изумрудная полоска особенно хороша. Нет, не буду! Я принял решение. Я теперь философ, аскет, отшельник чешуйчатого братства. Серый – цвет мудрости. Серый – цвет камня, на котором сидел тот просветлённый, как его… ну, который под деревом медитировал. Я вот тоже медитирую. Уже полчаса сижу неподвижно на коряге и смотрю в пустоту. Правда, в пустоте этой почему-то материализовался сверчок, и левый глаз мой, совершенно независимо от правого, уже прицелился, и язык сам собой напрягся… Фу! Какое падение! Я же решил быть серым и незаметным...

них белую крупу, сахарную пудру, пух из бабушкиной подушки. – Это не неправильность, как ты думаешь! – заявила она коту, который дремал на подоконнике. – Это праздник какой-то затяжной. Снег сыпался так густо, что за ним не видно было ни двора, ни качелей, ни соседского дома. Мир сжался до размеров комнаты, а за окном творилось что-то невероятное – вселенское взбивание пуховых одеял. Она представила, как выйдет туда, в эту кипящую белизну, и провалится по самые уши, а может, и глубже. Как будет грести руками, отплёвываться, хохотать. Как вынырнет где-нибудь у забора – снежная девочка, сосулька с глазами...

прискакали, снег навалил выше кисточек, и давай командовать: сиди, мол, в дупле, не высовывайся! Ну уж нет, дудки! Зато я теперь щеголяю в новой шубке – серебристо-серой, пушистой, как облако. Хотя какая я облако, я же гроза! Я же ураган с пушистым хвостом. Старую летнюю обносочку я сменила на этот роскошный наряд, и теперь мне хоть снежную бурю устраивай – мне тепло и красиво. Гляжу на своё отражение в сосульке – ух, какая бестия смотрит в ответ! Глазки-бусинки так и сверкают разбойничьим огнём. А орешки! О, эти орешки! Я натаскала их в своё дупло столько, что там теперь не протолкнуться. Кедровые, лесные, жёлуди для разнообразия – всё схоронила, всё припрятала...