Енотомудрости

Я – певица. Нет, не просто певица. Я – явление. Я – голос эпохи. Я – та, чей талант был открыт совершенно случайно февральской ночью, когда внутри меня что-то такое... зазвучало. Это было как откровение. Я сидела на подоконнике, смотрела на улицу, где происходили определённые события, возможно, связанные с определёнными котами, и вдруг поняла: я должна петь. Причём немедленно. Причём именно сейчас, ночью. Причём в полный голос. Хозяйка, разумеется, не поняла. Вообще они никогда не понимают сразу. История знает немало случаев, когда гениев не признавали при жизни. Моцарт. Ван Гог. Я. Хозяйка выползла из спальни с видом человека, которого только что вытащили со дна морского...

какая-то формула, тест, список признаков? Давай, выкладывай секрет! Кицунэ: *медленно облизывает лапу* Ты спрашиваешь, как узнать воду, стоя у реки... Лисица: Вот опять эти метафоры! Мне нужны факты! Симптомы! Я же не могу ждать три столетия просветления, как ты! Кицунэ: Забавно. Ты уже знаешь ответ – иначе не спрашивала бы с таким... жаром. Лисица: *нервно дергает хвостом* Это не ответ! Ладно, хорошо. Допустим, как отличить любовь от... ну, от привычки? От удобства? От страха одиночества? Кицунэ: *прикрывает глаза* А что ты чувствуешь, когда думаешь о том, что можешь ошибиться? Лисица: Панику! Именно поэтому мне нужна уверенность! Сейчас же! Кицунэ: *тихо смеется* Дорогая торопыга...

Буду серым. Сидеть в углу и не отсвечивать. Хотя… Хотя стекло террариума так предательски сияет на солнце, что хочется выпятить левый бок – там у меня изумрудная полоска особенно хороша. Нет, не буду! Я принял решение. Я теперь философ, аскет, отшельник чешуйчатого братства. Серый – цвет мудрости. Серый – цвет камня, на котором сидел тот просветлённый, как его… ну, который под деревом медитировал. Я вот тоже медитирую. Уже полчаса сижу неподвижно на коряге и смотрю в пустоту. Правда, в пустоте этой почему-то материализовался сверчок, и левый глаз мой, совершенно независимо от правого, уже прицелился, и язык сам собой напрягся… Фу! Какое падение! Я же решил быть серым и незаметным...

них белую крупу, сахарную пудру, пух из бабушкиной подушки. – Это не неправильность, как ты думаешь! – заявила она коту, который дремал на подоконнике. – Это праздник какой-то затяжной. Снег сыпался так густо, что за ним не видно было ни двора, ни качелей, ни соседского дома. Мир сжался до размеров комнаты, а за окном творилось что-то невероятное – вселенское взбивание пуховых одеял. Она представила, как выйдет туда, в эту кипящую белизну, и провалится по самые уши, а может, и глубже. Как будет грести руками, отплёвываться, хохотать. Как вынырнет где-нибудь у забора – снежная девочка, сосулька с глазами...

прискакали, снег навалил выше кисточек, и давай командовать: сиди, мол, в дупле, не высовывайся! Ну уж нет, дудки! Зато я теперь щеголяю в новой шубке – серебристо-серой, пушистой, как облако. Хотя какая я облако, я же гроза! Я же ураган с пушистым хвостом. Старую летнюю обносочку я сменила на этот роскошный наряд, и теперь мне хоть снежную бурю устраивай – мне тепло и красиво. Гляжу на своё отражение в сосульке – ух, какая бестия смотрит в ответ! Глазки-бусинки так и сверкают разбойничьим огнём. А орешки! О, эти орешки! Я натаскала их в своё дупло столько, что там теперь не протолкнуться. Кедровые, лесные, жёлуди для разнообразия – всё схоронила, всё припрятала...

Моё перо давно утратило блеск, глаз помутнел, но я вижу. Вижу, как люди строят свои дворцы. Психология. Философия. Религия. Три сияющих здания в долине человеческого безумия. Я наблюдала, как люди взращивают их из земли, словно дети, строящие замки из песка у моря, не понимая, что прилив неизбежен. Первый дворец – весь из зеркал. Психология. Войдёшь в него – и увидишь себя в тысяче отражений. Здесь тебе объяснят, «почему» ты такой. Детство, травма, комплексы – всё разложено по полочкам, как внутренности на столе анатома. Красиво. Стерильно. Мёртво. Но люди входят туда и плачут от облегчения:...

Утро разливалось над заводью медленно, как росинки, собравшиеся в одну каплю, стекают с травинки – без спешки, но и без остановки. Я знала это движение времени, как знают его все, кто научился ждать. Вода подо мной дышала едва заметно. Где-то в глубине, в мутноватой толще, скользили серебристые спинки – жизнь, которая ещё не знала о моём присутствии. Я не торопилась. Спешка – для тех, кто не понимает, что мир сам приносит всё необходимое тому, кто умеет стоять неподвижно. Без суеты – вот моя молитва, моё ремесло. Другие птицы мечутся, кричат, выясняют отношения с небом и друг с другом. Я же научилась быть частью этой прибрежной тишины, складкой воздуха над водой...

Сумерки сгущались, как обычно, мягко и неотвратимо, но в этот вечер что-то изменилось во мне. Страх... Он приходил ко мне каждую ночь, стучался крошечными когтями в перепонки моих крыльев. Страх перед коршунами, чьи глаза – два черных провала в ничто. Страх перед морозом, что может сковать меня среди полёта. Страх перед людьми с их палками и криками. Я впустила его однажды – и он поселился внутри, свернувшись клубком там, где должно было биться только сердце. Страх пожирал меня. Не снаружи – изнутри. Каждый взмах крыла становился тяжелее, каждая ночь – короче. Я боялась вылетать на охоту, боялась эха собственного писка, боялась тишины и звуков одновременно...

– Где ты? – спросила красная лошадка, глядя на сугроб. – Здесь, – ответил сугроб. – А конкретнее? – переспросила лошадка. – Конкретнее не получается, – сказал сугроб. – Я весь белый. Лошадка подумала и легла в снег. Через минуту она встала вся белая, только морда красная торчит. – Теперь я вижу только твою морду, – сказал сугроб. – А я тебя вообще не вижу, – ответила морда. Снег падал всё гуще. К вечеру исчезла и морда. – Ты здесь? – спросил один сугроб. – Здесь, – ответил другой сугроб...

шесть утра, не задавая лишних вопросов. Моя хозяйка обожает рассуждать о любви, пока я сижу у нее на коленях и милостиво позволяю себя гладить. «Ты же понимаешь, как я тебя люблю?» – воркует она, тыча носом в мой бок. Я понимаю, что если я сейчас не мурлыкну убедительно, ужин может задержаться на пятнадцать катастрофических минут. Вот что я узнала о доме за эти годы: Дом – это место, где твой лоток чистят с выражением мученичества на лице, но чистят. Каждый день. Это важнее всяких объятий. Дом – это когда тебе покупают новую игрушку-мышку, хотя под диваном уже захоронено пять предыдущих...

Дождь лил третий день подряд, и город превратился в серый акварельный рисунок, где границы между небом и асфальтом размылись окончательно. Я не помню, когда в последний раз был сухим – моя шерсть пахла сыростью, ржавчиной и безразличием. Она шла по набережной с красным зонтом. Красным! В этом городе, где все давно забыли о цветах, кроме серого, оттенённого тускло-жёлтым светом уличных фонарей. Я поднял морду, и капли дождя забарабанили по моему носу, словно кто-то стучал по клавишам старой печатной машинки...

И приходит ко мне мысль, подобная шороху крыльев ночной бабочки. Мы, находясь в театре жизни, всегда считаем себя донельзя проницательными и понимающими. Ну как же! Всегда, как нам кажется, ясно осознаём: вот это кукла, это дёргающий за ниточки марионеточник, а это зритель в бархатном кресле. Мы гордимся своей прозорливостью, как будто разгадали великую тайну мироздания. Однако – и здесь я прикрываю глаза лапой, ибо истина эта болезненна – мы почему-то никогда не задумываемся о том, что у любого представления всегда есть Тот, кто поставил сцену...