Енотомудрости

Слышу это каждый день, когда клюю крошки на площади. Женщина в деловом костюме морщится, замахивается сумкой, как будто я зараза. Мужчина машет газетой. Подросток целится пустой алюминиевой банкой. Они не могут понять, как я смею существовать рядом, в их пространстве, дышать тем же воздухом вместе с ними. Когда-то давно мои предки были святыми птицами. Об этом шепчут старые голубки, сидящие на карнизах церквей. Но потом что-то сломалось в человеческом понимании. Мы остались теми же: белыми или серо-сизыми, воркующими, верными своим паркам и площадям. Изменились они. Я вижу, как они бросают камни в стаи у фонтана...

Но вместо того чтобы дуться, она объявила кашу – облаком, ложку – самолётом, а рот – аэродромом. Мама ахнула: тарелка опустела за три минуты. В саду воспитательница велела всем сидеть тихо. Девочка подняла руку и предложила играть в статуи – кто тише просидит. Воспитательница растерялась, но согласилась. Теперь это была не скука, а соревнование. Дождь смыл мелки с асфальта. Девочка не расстроилась – она пустила по лужам бумажные кораблики. Каждый кораблик плыл к своему берегу счастья. Мир, заметила она, похож на пластилин...

Порядок. Равновесие. Никаких отклонений. Вот он – правильный труд летучей мыши: бесконечное повторение одного и того же полета, одних и тех же движений кожистых крыльев. Скучно? О, какое жалкое слово для этой мёртвой тоски! Но однажды я поймала не комара. Я поймала бабочку – огромную, с узорами на крыльях, пахнущую лунным светом и пыльцой дальних садов. Это было «интересно». Это было «неправильно». Летучие мыши не охотятся на бабочек – мы слишком медленны, они слишком непредсказуемы, это нарушает установленный порядок. И тогда другие мыши моей обители перестали со мной разговаривать. Видишь ли, я сделала нечто интересное...

Больно было жутко! Но потом я ещё целый час сидел и думал: «Какой же я идиот, зачем я туда полез, теперь весь день испорчен, все еноты надо мной смеяться будут...» И от этих мыслей стало больнее, чем от самой лапы! Мудрец: Вот видишь – ты открыл великую истину, даже не читая толстых книг. Боль прошла за минуту, а страдание ты сам себе устроил на час. Енот: Погоди-погоди! То есть я сам себя мучил? Добровольно? Мудрец: Совершенно добровольно. Лапа болела – это боль, она честная. А ты добавил к ней целый спектакль: «Я неудачник, я растяпа, что обо мне подумают...» Енот: Как же так... Получается,...

Словно мелом по асфальту – раз, и готово. Здесь добро, там зло. Здесь мы, там они. Здесь свет, там тьма. Я сижу на крыше старого храма, мои хвосты колышутся на ветру, и смотрю, как внизу разворачивается очередное представление. Две группы людей кричат друг на друга через узкую улицу. Каждая уверена в собственной правоте с такой непоколебимостью, что я почти завидую. Почти. Они не замечают, как их лица искажаются одинаковой яростью. Как их голоса сливаются в единый вой ненависти. Как их жесты зеркально отражают друг друга. Но спроси любого из них – и он скажет: «Они чудовища. А я? Я защищаю правду...

Продолжают отождествлять себя с белым, а других – с черным. *** Внизу конфликт набирает обороты. Кто-то толкнул кого-то. Кто-то крикнул что-то оскорбительное. Сейчас начнется драка, и каждая сторона будет уверена, что защищается, что реагирует на агрессию другой, что она – невинная жертва. Я могла бы вмешаться. Иногда я так делаю – из любопытства, из скуки, из чего-то похожего на сочувствие. Превращаюсь в полицейского, в священника, в медиатора. Развожу их по углам, уговариваю, заставляю слушать друг друга. Но я знаю, что это ненадолго. Потому что завтра они найдут новый повод, новую линию раздела, новое оправдание своей праведности...

Идешь себе по тропинке, широкой такой, утоптанной, под лапами шуршит прошлогодняя листва, рядом кто-то семенит – то ли приятель, то ли попутчик случайный, – и кажется: ну всё, теперь так и будет, до самых дальних холмов, до горизонта, где небо с землей слипается в один мутный комок. А потом – раз! – и тропинка твоя сворачивает. Не спрашивает, не предупреждает, просто берет и отклоняется от той самой магистрали, по которой все идут гуськом. И спутник твой продолжает топать прямо, даже не обернувшись, а ты стоишь на развилке и чувствуешь себя последним идиотом, потому что привык к чужому дыханию за спиной, к этому мерному топоту рядом...

Я знаю об этом точно, потому что провёл там немало времени, упершись носом в пыльный паркет и думая о вещах, которые мопсы обычно не обдумывают. О природе красоты, например. Хозяйка называет этот запах «невыносимым» и достаёт швабру с видом человека, идущего на войну. Она морщит нос, надевает резиновые перчатки и произносит слова, которые я не стану здесь воспроизводить. В её глазах под диваном живёт уродство в чистом виде. Но я-то знаю правду. Под диваном живёт «история». Там есть засохшая корочка от хлеба, пролежавшая уже немало дней, – она пахнет временем и забвением, как старый роман в мягкой обложке...

Ещё было темно – та особенная, густая темнота конца ночи, когда мир не решил, чем ему быть, – и она лежала неподвижно, прислушиваясь к стуку своего сердца, к шорохам дома, к далёкому гулу города, который никогда не умолкал до конца. Потолок над ней был белый и пустой. Она смотрела на него долго. Потом что-то менялось в её взгляде – не снаружи, а внутри, за глазами, – и белизна потолка начинала дышать. Вот так это начиналось. Или не начиналось. Не всегда. *** Днём она ходила по магазинам. Это была необходимость, которую она принимала с тем особым смирением, которое не является покорностью, но является пониманием...

Любовью как таковой, в чистом виде, от которой перехватывало не горло, а дыхание. Обе любви были настоящими. Она не выбирала между ними. *** Вечером она снова лежала и смотрела в потолок. Тело было усталым – той правильной усталостью, которая означает, что день был прожит, а не отбыт. Сердце стучало. Город гудел. Потолок был белым. Она подумала о помидорах...