Енотомудрости

Утро разливалось над заводью медленно, как росинки, собравшиеся в одну каплю, стекают с травинки – без спешки, но и без остановки. Я знала это движение времени, как знают его все, кто научился ждать. Вода подо мной дышала едва заметно. Где-то в глубине, в мутноватой толще, скользили серебристые спинки – жизнь, которая ещё не знала о моём присутствии. Я не торопилась. Спешка – для тех, кто не понимает, что мир сам приносит всё необходимое тому, кто умеет стоять неподвижно. Без суеты – вот моя молитва, моё ремесло. Другие птицы мечутся, кричат, выясняют отношения с небом и друг с другом. Я же научилась быть частью этой прибрежной тишины, складкой воздуха над водой...

Сумерки сгущались, как обычно, мягко и неотвратимо, но в этот вечер что-то изменилось во мне. Страх... Он приходил ко мне каждую ночь, стучался крошечными когтями в перепонки моих крыльев. Страх перед коршунами, чьи глаза – два черных провала в ничто. Страх перед морозом, что может сковать меня среди полёта. Страх перед людьми с их палками и криками. Я впустила его однажды – и он поселился внутри, свернувшись клубком там, где должно было биться только сердце. Страх пожирал меня. Не снаружи – изнутри. Каждый взмах крыла становился тяжелее, каждая ночь – короче. Я боялась вылетать на охоту, боялась эха собственного писка, боялась тишины и звуков одновременно...

– Где ты? – спросила красная лошадка, глядя на сугроб. – Здесь, – ответил сугроб. – А конкретнее? – переспросила лошадка. – Конкретнее не получается, – сказал сугроб. – Я весь белый. Лошадка подумала и легла в снег. Через минуту она встала вся белая, только морда красная торчит. – Теперь я вижу только твою морду, – сказал сугроб. – А я тебя вообще не вижу, – ответила морда. Снег падал всё гуще. К вечеру исчезла и морда. – Ты здесь? – спросил один сугроб. – Здесь, – ответил другой сугроб...

шесть утра, не задавая лишних вопросов. Моя хозяйка обожает рассуждать о любви, пока я сижу у нее на коленях и милостиво позволяю себя гладить. «Ты же понимаешь, как я тебя люблю?» – воркует она, тыча носом в мой бок. Я понимаю, что если я сейчас не мурлыкну убедительно, ужин может задержаться на пятнадцать катастрофических минут. Вот что я узнала о доме за эти годы: Дом – это место, где твой лоток чистят с выражением мученичества на лице, но чистят. Каждый день. Это важнее всяких объятий. Дом – это когда тебе покупают новую игрушку-мышку, хотя под диваном уже захоронено пять предыдущих...

Дождь лил третий день подряд, и город превратился в серый акварельный рисунок, где границы между небом и асфальтом размылись окончательно. Я не помню, когда в последний раз был сухим – моя шерсть пахла сыростью, ржавчиной и безразличием. Она шла по набережной с красным зонтом. Красным! В этом городе, где все давно забыли о цветах, кроме серого, оттенённого тускло-жёлтым светом уличных фонарей. Я поднял морду, и капли дождя забарабанили по моему носу, словно кто-то стучал по клавишам старой печатной машинки...

И приходит ко мне мысль, подобная шороху крыльев ночной бабочки. Мы, находясь в театре жизни, всегда считаем себя донельзя проницательными и понимающими. Ну как же! Всегда, как нам кажется, ясно осознаём: вот это кукла, это дёргающий за ниточки марионеточник, а это зритель в бархатном кресле. Мы гордимся своей прозорливостью, как будто разгадали великую тайну мироздания. Однако – и здесь я прикрываю глаза лапой, ибо истина эта болезненна – мы почему-то никогда не задумываемся о том, что у любого представления всегда есть Тот, кто поставил сцену...

Лисица: Слушай, я тут подумала – надо поймать Удачу за хвост! Прямо сейчас. Вот прямо немедленно. У меня план: подкараулю её у перекрёстка, прыгну – хвать! – и всё, моя. Ты как, со мной? Кицунэ: (неторопливо расчёсывает девятый хвост) Удивительно. Триста лет наблюдаю за вашим родом, и всегда одно и то же – хвост, хвост, хвост. Словно в мире больше не за что хвататься. Лисица: Ну а за что ещё?! Все знают – поймаешь Удачу за хвост, и дальше она тебя сама повезёт! Куда хочешь! К курятникам, к славе, к богатству! Кицунэ: Милая, Удача – не телега...

Вот уже семь лет я пытаюсь разгадать загадку. Может быть, восемь. Я не очень хорошо считаю – у мопсов с математикой традиционно сложные отношения. Каждый раз одно и то же. Я лежу в своей корзинке, размышляю о вечном – например, почему хрустящие штуки в миске всегда заканчиваются слишком быстро. И вдруг хозяйка берет мячик. Тот самый резиновый, слегка пожеванный, с запахом моей слюны и экзистенциального одиночества. Она кидает его через всю комнату. Я не сразу понимаю, что произошло. Мне нужно время, чтобы осознать масштаб катастрофы...

Енот: Досточтимый, я совсем запутался! Как узнать, где правда, а где ложь? Ведь недаром говорят: чем грязнее слух, тем больше ему верят. Вчера соседка-сорока рассказала, что медведь ворует мёд у пчёл по ночам в женском платье! Мудрец: И ты поверил? Енот: Ну... почти! Звучит достаточно скандально, чтобы быть правдой! Мудрец: Вот именно в этом «достаточно скандально» и кроется твоя ошибка, полосатый искатель. Люди – и еноты тоже, как вижу – любят грязные сплетни не потому, что они правдивы, а потому что они щекочат...

Я сижу на голой ветке вяза, что давно умер, но всё ещё стоит – упрямый скелет, отказывающийся упасть. Мои когти вгрызаются в мёртвую кору, и я думаю о том, как тонка грань между клювом, что ласкает, и клювом, что выклёвывает глаза. Было время, когда я любила. Да, любила. Молодой ворон с отливом индиго на крыльях, с карканьем, похожим на колокольный звон в опустошённой церкви. Мы кружили над кладбищем, делили падаль, чистили друг другу перья под дождём. Любовь – это когда ты отдаёшь лучший кусок печени...

Я наблюдала за людьми столетиями – с холмов, где цветет дикая слива, из тени под карнизами храмов, сквозь окна домов. Слышала, как они описывают любовь: бескорыстная, жертвующая собой. Красивые слова, похожие на фонари, качающиеся в темноте. Но я – Кицунэ. У меня девять хвостов, и каждый помнит свою историю. Однажды я полюбила человека. Приняла женский облик и жила с ним много лет. Рожала его детей, готовила еду, штопала одежду. Он не знал, кто я. Каждую ночь я просыпалась в ужасе – вдруг проявится один из хвостов, вдруг во сне издам лающий звук, а не человеческий вздох...