En Prose

Когда-то она текла через весь лес — широкая, щедрая, безграничная. Её вода была такой прозрачной, что даже на дне можно было разглядеть каждый камешек, каждую песчинку. Рыбки носили в плавниках солнечные блики, как драгоценности, а старые ивы, склонившись к воде, шептали ей вековые секреты, которые она бережно хранила в своей глубине. К ней приходили все: лисы — утолять жажду после долгой охоты, медведи — полоскать в прохладе свои косматые бока, птицы — купать пёрышки перед дальним перелётом. А потом появился он...

Её руки. Белые, как страницы ещё не написанных писем, с тонкими прожилками синих вен под прозрачной кожей. Они умели дарить нежность, разглаживать морщины тревоги на любимом лице, завязывать галстук так, чтобы узел не давил. Они умели выводить акварельные этюды на мольберте одним движением кисти… Её пальцы знали тайну — как удержать тепло, даже когда за окном метель. Как оставить на стекле узор из невысказанного — почти прозрачный, но в котором читается то, что не решаешься произнести. Его руки. Шершавые, с жёсткими подушечками, иссечённые морозом и солью...

Оно было похоже на старинное забытое зеркало — огромное, отполированное тысячами ускользающих прикосновений ветра, оставленное кем-то на краю света. Оно замерло в таком совершенном спокойствии, что невозможно было понять, где заканчивается небо и начинается вода — будто Творец на мгновение смешал свои акварели. Вода приняла в себя небо — не синее, не серое, а какое-то промежуточное, застывшее между «уже» и «еще нет». Как если бы сам воздух растворился в глади, став чем-то большим, чем просто отражение...

Тонкими трещинами в подтаявшем льду на подоконнике. Каплями, которые падают с городских крыш не в такт: сначала одна, потом три, потом целый хор. Воздухом, который больше не режет лёгкие, а лишь дразнит сыростью и обещаниями. Ветром, который приносит уже не колючую пыль, а обрывки знакомых песен из открытых окон. Зима сдаётся по частям, нехотя и медленно. Снег теряет свою девственную белизну, превращаясь в зернистую массу похожую на старый, слежавшийся сахар. Деревья осторожно шевелят почерневшими ветвями, словно пробуя онемевшие после долгого бездействия пальцы...

Вселенная не выбирала, кто прав. Она лишь наблюдала, как два сердца — одно, горячее, как солнечная звезда, другое, холодное, как глубина космоса — нашли друг друга в этом бесконечном танце. Двое во вселенной Когда ведёт он — грубо, безрассудно, его руки оставляют на её коже следы, как метеоры на ночном небе. Она сопротивляется, но её холод уже не тот — он тает, превращаясь в пар, что оседает на его ресницах серебряной росой. Равновесие – это не мир, лишь временное перемирие страстей, момент перед бурей...

Ночь, сжимающая мир в своих темных объятиях, дрогнула. Воздух натянулся, как струна, готовый затрепетать от первого прикосновения света. Где-то за дымчатым, чуть сизым краем горизонта уже дышит, золотится заря. Ночь отступает — неохотно, вынужденно, но не тихо, а с глухим гулом, будто тяжелый, угрюмый контрабас, роняющий последний вздох в бездну молчания. Начинается рассвет. Новый день… Новый луч — первым вонзается во тьму, как меч, рассекая сумрак. Всё вокруг оживает, дрожит, заливается светом....

Она родилась на затерянной лесной опушке в лучах заходящего солнца — среди древних, молчаливых великанов, убаюканных шепотом наступающего вечера. Её бутон раскрывался неистово, неудержимо — ярким пламенем, где смешались все оттенки заката: багряная бархатистая мантия по краям и алая, сочная сердцевина, в глубине которой мерцает, словно эхо, лёгкая тень оранжевых всполохов… Это была Красная Роза. Её красота была чарующей музыкой для глаз, тихой, но властной мелодией, от которой замирало сердце. Но в этой совершенной мелодии были странные, едва уловимые нотки горечи...

Она дышала светом — тёплым мерцанием, будто само солнце, проходя сквозь толщу воды, решило на мгновение воплотиться в этих крошечных, подвижных бликах. Её плавники струились подобно полупрозрачным шёлковым покрывалам, сотканным из мягкого, теплого света. Они трепетали при каждом движении, словно подводный ветер играл их краями. В них угадывались оттенки заката: нежно-розовые у основания, перетекающие в золото, а на самых кончиках — жемчужно-белые, как пена на гребнях волн. В тени рыбка становилась...

Сирень — будто лиловое облако, опустившееся на землю. Ещё вчера ветки были голы и безжизненны, словно тёмные трещинки на фоне хмурого неба, а сегодня — тяжёлые от гроздьев, ароматные, влажные от утренней росы. Они будто вобрали в себя всю ту тишину, что копилась долгой зимой, и теперь отдают её миру в виде аромата — густого, сладкого, с лёгкой горчинкой, как сама память. Сирень не раскрывается, она взрывается этой лиловой симфонией, заставляя воздух трепетать от её присутствия. Не спеша, не по одному лепестку, а сразу — всей своей сущностью...

Бывают люди, чье зрение проникает сквозь плотную завесу обыденности. Он был одним из них — поэт, умевший читать мир как раскрытую книгу, где каждая травинка, каждая трещина в асфальте складывались в строки незримых стихов. Город был суров и холоден — слепые окна многоэтажек, серые улицы, скользкие тротуары и люди… Люди, спешащие мимо, с глазами, опущенными в экраны. Город жил своей жизнью, был стремительным, невнимательным, и не любил таких, как он — поэтому осыпал его ледяным дождём равнодушия...

Мир был холстом. Величественным, бескрайним — окутанным дымкой предрассветных размышлений и весенних грез, но все еще хранящим прохладу забытых зимних снов. На его фактуре уже проступал первый узор, отливающий влажным блеском апрельской свежести. А на его просторах, у самой земли, теплилась живая палитра. Её создала не рука человека, а сама природа, где вместо ячеек — сотни маленьких солнышек. Одуванчики просыпались… Каждый жёлтый цветок — не просто краска, а капля чистого, неразбавленного цвета, которую небесный Художник обронил на зелёный холст луга...

Мы редко смотрим наверх. Глаза привыкли скользить по горизонтали — по лицам прохожих, по бесконечной ленте новостей на экране. Мы почти разучились фантазировать (так, как в детстве). Разучились поднимать взгляд. Без повода. В тишине. На прогулке. А между тем над нами проплывают целые миры. В сутолоке дней мы забываем простую истину: подлинная ценность бытия не измеряется мерой обладания. Она пребывает в самой ткани мироздания — в колебаниях...