Михаил Ера (тексты)

Лишь здесь высокая, пушистая трава. Немного пыльная, но всё же ярко-зелена она. Хоть буйной сочности прошла её пора, тому уж месяц или два. И не умытая росой, и кое-где былинки сохнут: лишь тронуты пастельной охры проседью слегка. Пуста поляна — нет ни птицы, ни зверья. Лишь ткач-паук, полуденных лучей тепло ловя, играет паутиной: с небесной высоты берёзы спускает сеть из серебра и путает, плетёт. Добычу ждёт. А вот и мотылёк вспорхнул последний. Как белоснежный твой платок за борт летел, ты помнишь? Всё, замер в паутине...

1. Касание. Скольжение. Удар. Холод и тишина… Живым было бы неудобно лежать в таких позах. Их лица в крови, в машинном масле; снег на них не тает. Эвану почти тринадцать лет – кепка, короткая нейлоновая стёганка, джинсы, кроссовки – жив, отделался испугом, шишкой на лбу и ссадиной на коленке. Мальчишка с трудом выбрался из разбитого вертолета, осмотрелся. Впереди серое небо, заснеженный, прыщавый крупными валунами пологий склон, одинокие сосны – косые, кривые, но богато одетые в толстые белые шубы...

Золотой змей Вцепившись обеими руками в хвост черного осла, по заиндевелой весенней равнине шел бородатый человек в длиннополом кафтане, опоясанном кушаком, и в лисьем малахае с отвернутыми к затылку лопастями. Пастбища, усыпанные оспинами снежных кочек, остались за спиной. Впереди виднелась широкая лента реки с полосами проталин на стрежне. Над головой путника клубились вихры запоздалой снежной бури. Ветер расшвыривал полы кафтана, хлестал по лицу колючей ледяной крупой, заставлял щурить глаза...

Устал от ходьбы, от тщеты управиться со скромными своими делами одним днём, как бывало прежде. Уже за полночь добираюсь до гостиницы на склоне холма в узких переулках старого города. Номер чистый, опрятный. Гашу свет, забираюсь под одеяло в надежде быстро уснуть. С улицы несётся говор запоздалых гуляк, где-то невдалеке, терзаемая сквозняком, скрипит несмазанная дверная петля. «Держат нос по ветру», - добавляет память своеобразный перевод моим проводником слова «rinunciare». И всё это повторяется многократно почти до рассвета, до забытья...

Где-то в Тридевятом царстве, среди полей, покрытых хлебами, среди садов, усыпанных плодами, на одиноком холме стояла старинная усадьба под названием Царские хоромы. Центром усадьбы был белокаменный дворец с фризом, портиком и колоннадой, с куполом, шпилем и всем прочим, что полагается иметь древнему родовому гнезду царствующих особ. К широкой парадной лестнице вела прямая, как стрела, мощённая камнем аллея, пронизывающая парк насквозь: от самых кованых двустворчатых ворот, приржавевших в вечно распахнутом настежь состоянии...