Елена Бриг | Имперские хроники

Анна Петровна открыла дверь оплаченным ключом и увидела на своей кровати чужую шляпу. Не дешёвую дорожную, а широкополую, тёмно-лиловую, с выцветшими страусовыми перьями. Рядом стоял раскрытый чемодан. Из комнаты доносился женский голос: — Федя, если это снова вода, поставь кувшин на кухне! Анна осталась в прихожей с саквояжем и зонтом. Она ехала из Курска трое суток, ночевала сидя, затем добиралась от Севастополя в переполненном экипаже. Дождь лил над Ялтой второй день. Ей хотелось снять мокрые ботинки, запереть дверь и не отвечать ни одному человеку...

На третий день после похорон Прасковья Степановна заказала мраморный крест высотой в человеческий рост. — Чёрный, финляндский, — сказала она. — С золочёными буквами и железной оградой. Отец не какой-нибудь мастеровой. Татьяна Яковлевна сняла очки. — Сколько? — Каменщик говорит, около четырёхсот рублей. С доставкой. В пекарне за стеной стучали лопаты, вытаскивая подовый хлеб. Четыреста рублей составляли почти годовое жалованье двух лучших пекарей. После похорон в кассе оставалось сто восемьдесят...

— За ужином, Соня, прошу тебя не рассуждать о пролётах. Павел Сергеевич произнёс это у зеркала, поправляя белый галстук. Софья стояла за его спиной в сером платье, перешитом из того, в котором восемь лет назад провожала мать. Муж одобрил цвет: скромно, не привлекает внимания. — А если меня спросят? — Кто станет спрашивать? Там инженеры, члены городской комиссии, представители банка. Дам посадят отдельно. — Значит, ты берёшь меня, чтобы я сидела отдельно? — Приглашение на супругов. Не прийти неловко...

В половине второго ночи в дверь переплётной мастерской постучали семь раз. Вера Тимофеевна Лобанова не спала: над Саратовом шёл такой ливень, что вода била в ставни пригоршнями, а гром перекатывался над Волгой, будто по мостовой катили пустые бочки. Она жила в комнате за мастерской и привыкла к ночным звукам — к скрипу вывески, шагам дворника, шороху мышей в бумажных обрезках. Но семь размеренных ударов принадлежали человеку, который заранее решил не уходить. Вера зажгла лампу, накинула шерстяную шаль и спросила: — Кто? — Рудин...