Елена Бриг | Имперские хроники

Пётр положил письмо возле чашки и сказал, что завтра почитает, сегодня устал. Евдокия кивнула. Сын имел право устать. Только Верин смех, её новая комната, все слова, которые внучка послала именно бабушке, до завтра опять оставались у другого человека. Письмо лежало рядом, взять нельзя было только написанное в нём. Весной тысяча девятьсот третьего года в Туле Евдокии Николаевне исполнилось шестьдесят шесть. Сыну было сорок два, внучке Вере двадцать три. Девушка жила в другом городе, писала часто, не одни новости по нужде...

Белую сирень Семён нёс осторожно. Не хотел поломать ветки, завернул, придерживал у ворот. Я увидела из окна и на мгновение обрадовалась. Потом вспомнила, какой сегодня день. Цветы предназначались не мне. Он шёл на могилу Анны, своей первой жены. Шестьдесят два мне уже исполнилось; Семёну было шестьдесят восемь. В Пскове в мае тысяча девятьсот четвёртого года сирень только входила в полную силу. Мы прожили в браке тридцать три года. Нашу годовщину на прошлой неделе Семён забыл. Я не напомнила. Приготовила немного хорошего к ужину, надела то, в чём себе нравилась, поставила чистое...

Виктор Степанович начал про чужую дверь, и Александра уже знала, где будут смеяться. Знала даже место, в котором следует опустить голову, будто сама не может удержаться от веселья. Сорок три года рядом. Он научился рассказывать, она научилась помогать лицом. — Моя Сашенька без меня и собственный дом не найдёт, — сказал муж. Александра положила ложку. Не улыбнулась. Александре было шестьдесят четыре, Виктору только исполнилось шестьдесят восемь. Жили они в Ярославле; стояла осень тысяча девятьсот третьего года...

Аграфена сказала, что им тогда повезло. Всегда так говорила, когда вспоминали пожар. Обе дочери живы, дом потом нашёлся, жизнь продолжилась. Разве не повезло? Вера положила чашку. — Ты вынесла Олю. Меня вынес сосед. Ольга перестала улыбаться. Мать посмотрела на старшую дочь с недоумением. Знала ведь, кто кого вынес. К чему произносить так, словно только что предъявила счёт? Аграфене было шестьдесят четыре. В Смоленске тогда шло лето тысяча девятьсот четвёртого года. Вере сорок два, Ольге тридцать девять...