Елена Бриг | Имперские хроники

Аграфена сказала, что им тогда повезло. Всегда так говорила, когда вспоминали пожар. Обе дочери живы, дом потом нашёлся, жизнь продолжилась. Разве не повезло? Вера положила чашку. — Ты вынесла Олю. Меня вынес сосед. Ольга перестала улыбаться. Мать посмотрела на старшую дочь с недоумением. Знала ведь, кто кого вынес. К чему произносить так, словно только что предъявила счёт? Аграфене было шестьдесят четыре. В Смоленске тогда шло лето тысяча девятьсот четвёртого года. Вере сорок два, Ольге тридцать девять...

Николай сказал, что Анна Мироновна тоже будет. Потом сразу прибавил, что и я, конечно, буду, если захочу, и никто не собирается никого мирить насильно. Я посмотрела на сына. Сорок один год, а иногда такие вещи сообщает, будто речь о лишней чашке. Анна была матерью невесты. Во Владимире шёл тысяча девятьсот третий год. Той осенью мне исполнилось шестьдесят три. Соседке, с которой не здоровалась двадцать шесть лет, шестьдесят пять. Её Марии было тридцать девять. Дети давно выросли, успели пожить своими...

— Здесь можно немного смягчить, — сказала Елизавета и провела пальцем возле собственного глаза. — А то маменька у вас совсем старенькая. Художник не ответил. Пелагея Артемьевна стояла рядом, прижимая к груди снятые перчатки. У неё вдруг озябли руки, хотя в мастерской было тепло. До этой минуты она тоже хотела, чтобы смягчили. Пелагее исполнилось шестьдесят четыре осенью тысяча девятьсот четвёртого года. Дочери, Елизавете, был сорок один год. Они жили в Пензе, виделись часто, умели помогать друг другу и ссориться так негромко, что посторонний человек принял бы это за совершенное согласие...

Агния Петровна дошла до разбитой тарелки и закрыла книжку. Тарелка была их, синяя по краю. В повести она называлась белой. Всё остальное сын помнил слишком хорошо. Осенью тысяча девятьсот третьего года в Калуге Агнии было шестьдесят три, Павлу — сорок. Она гордилась, что сын пишет. Не всегда понимала написанное, но могла произнести при знакомых «у моего Павла вышла повесть» с таким удовольствием, какого не получала ни от одной своей покупки. Книжку он прислал сам, вместе с обычным письмом. Писал, что скоро приедет, надеется застать её в добром здоровье...

Нина пришла без покупок. Анфиса заметила сразу и обрадовалась: значит, хоть сегодня дочь не станет искать, что у матери кончилось. Можно просто посидеть, поговорить о весне. Но Нина села слишком прямо, сняла перчатки и долго расправляла пальцы. — Маменька, я жду ребёнка. Анфиса посмотрела на неё, потом на закрытую дверь. — Тебе сорок два. Слова упали между ними раньше, чем успела подобрать другие. Нина кивнула. Будто сама не знала своего возраста, пока не сообщила мать. В Ярославле весной тысяча девятьсот четвёртого года Анфисе Григорьевне было шестьдесят шесть...