Елена Бриг | Имперские хроники

На третий день после похорон Прасковья Степановна заказала мраморный крест высотой в человеческий рост. — Чёрный, финляндский, — сказала она. — С золочёными буквами и железной оградой. Отец не какой-нибудь мастеровой. Татьяна Яковлевна сняла очки. — Сколько? — Каменщик говорит, около четырёхсот рублей. С доставкой. В пекарне за стеной стучали лопаты, вытаскивая подовый хлеб. Четыреста рублей составляли почти годовое жалованье двух лучших пекарей. После похорон в кассе оставалось сто восемьдесят...

— За ужином, Соня, прошу тебя не рассуждать о пролётах. Павел Сергеевич произнёс это у зеркала, поправляя белый галстук. Софья стояла за его спиной в сером платье, перешитом из того, в котором восемь лет назад провожала мать. Муж одобрил цвет: скромно, не привлекает внимания. — А если меня спросят? — Кто станет спрашивать? Там инженеры, члены городской комиссии, представители банка. Дам посадят отдельно. — Значит, ты берёшь меня, чтобы я сидела отдельно? — Приглашение на супругов. Не прийти неловко...

В половине второго ночи в дверь переплётной мастерской постучали семь раз. Вера Тимофеевна Лобанова не спала: над Саратовом шёл такой ливень, что вода била в ставни пригоршнями, а гром перекатывался над Волгой, будто по мостовой катили пустые бочки. Она жила в комнате за мастерской и привыкла к ночным звукам — к скрипу вывески, шагам дворника, шороху мышей в бумажных обрезках. Но семь размеренных ударов принадлежали человеку, который заранее решил не уходить. Вера зажгла лампу, накинула шерстяную шаль и спросила: — Кто? — Рудин...

В пустом доме за мельницей горел фонарь. Евдокия Андреевна увидела его из окна экипажа в пятницу, около одиннадцати вечера. Все корпуса паровой мельницы уже темнели, только над котельной краснел огонь, а в верхнем окне старого работного дома стоял ровный жёлтый свет. — Останови, — велела она кучеру. — Здесь, барыня? — Именно здесь. Дом опечатали три дня назад. Евдокия сама присутствовала, когда управляющий прибил к дверям дощечки и протянул сургучную ленту. Кровля протекала, печные трубы растрескались, лестница шаталась...

Обгоревшую счётную книгу положили Анне Марковне на стол в половине девятого утра. Края страниц спеклись, кожаный корешок почернел, но посередине уцелела одна строка, обведённая красным карандашом: «Вдове довольно и половины». — Кто принёс? — спросила Анна. Швейцар конторы теребил фуражку. — Мальчишка от извозчиков. Сказал, господин велел передать. Я выбежал — нет никого. — Книгу где взяли? — Из пакгауза, должно быть. После ночного пожара. Анна коснулась обугленного угла и сразу отдёрнула руку: сажа пачкала пальцы, как дурная молва...