Елена Бриг | Имперские хроники

До этого дня я считала, что хуже всего — попросить. Переступить через стыд, назвать сумму, объяснить, когда вернёшь. А оказалось, что самое трудное начинается после короткого ответа, к которому ты совсем не приготовилась. — Не дам, Люба, — сказала Ольга. Я сидела в её гостиной, держала на коленях перчатки и смотрела на сахарницу. Крышка была чуть приоткрыта. На самом краю виднелся белый кусочек, и почему-то именно его я запомнила на всю жизнь. Не лицо подруги. Не свои слова. Кусочек сахара, который ещё минуту назад могла взять без спроса...

Лидия Антоновна обиделась не сразу. Сначала решила, что ослышалась. За стеной швейной мастерской стучали каблуки, в соседней комнате смеялась заказчица, и, возможно, Антонина сказала что-то другое — про старое платье или испорченную ткань. — Простите, — повторила та. — Но я прошу вас больше не рассказывать при людях, как вы меня спасли. Лидия стояла возле стола, держа пальцами край своего рукава. Только что она принесла работу: нужно было поправить отделку на добротном платье. Мастерице она доверяла давно, можно сказать, сама когда-то помогла ей встать на ноги...

Когда покупательница увела Зорьку за ворота, Василиса Андреевна ещё с минуту держала ладонь вытянутой, будто в ней оставалась верёвка. Потом опустила руку и пошла закрывать хлев. День предстоял свободный. Именно этого она добивалась последние месяцы. Только теперь не понимала, куда его девать. В сентябре тысяча девятьсот четвёртого года ей исполнилось шестьдесят пять. Жила она в деревне Ростовского уезда, недалеко от города. Мужа похоронила семью годами раньше. Сын Иван, которому было сорок пять,...

Ульяна сказала это, когда я вынула из её узла лишнюю кофту. Тяжёлая, старая, в новой комнате можно обойтись другой. Хотела сложить ей как следует, а она взяла кофту из моих рук и произнесла: — Мотя, ты мне сестра. Ты мне не мать. На сестру смотрела молча, ответ куда-то исчез. Ей было пятьдесят шесть, мне шестьдесят пять. Полвека я знала, что ответить этой женщине. В тот день будто вынули самое нужное из ящика, в котором всё лежало на своём месте. В Костроме стояла осень тысяча девятьсот четвёртого года...

Пётр положил письмо возле чашки и сказал, что завтра почитает, сегодня устал. Евдокия кивнула. Сын имел право устать. Только Верин смех, её новая комната, все слова, которые внучка послала именно бабушке, до завтра опять оставались у другого человека. Письмо лежало рядом, взять нельзя было только написанное в нём. Весной тысяча девятьсот третьего года в Туле Евдокии Николаевне исполнилось шестьдесят шесть. Сыну было сорок два, внучке Вере двадцать три. Девушка жила в другом городе, писала часто, не одни новости по нужде...