Елена Бриг | Имперские хроники

Когда покупательница увела Зорьку за ворота, Василиса Андреевна ещё с минуту держала ладонь вытянутой, будто в ней оставалась верёвка. Потом опустила руку и пошла закрывать хлев. День предстоял свободный. Именно этого она добивалась последние месяцы. Только теперь не понимала, куда его девать. В сентябре тысяча девятьсот четвёртого года ей исполнилось шестьдесят пять. Жила она в деревне Ростовского уезда, недалеко от города. Мужа похоронила семью годами раньше. Сын Иван, которому было сорок пять,...

Ульяна сказала это, когда я вынула из её узла лишнюю кофту. Тяжёлая, старая, в новой комнате можно обойтись другой. Хотела сложить ей как следует, а она взяла кофту из моих рук и произнесла: — Мотя, ты мне сестра. Ты мне не мать. На сестру смотрела молча, ответ куда-то исчез. Ей было пятьдесят шесть, мне шестьдесят пять. Полвека я знала, что ответить этой женщине. В тот день будто вынули самое нужное из ящика, в котором всё лежало на своём месте. В Костроме стояла осень тысяча девятьсот четвёртого года...

Пётр положил письмо возле чашки и сказал, что завтра почитает, сегодня устал. Евдокия кивнула. Сын имел право устать. Только Верин смех, её новая комната, все слова, которые внучка послала именно бабушке, до завтра опять оставались у другого человека. Письмо лежало рядом, взять нельзя было только написанное в нём. Весной тысяча девятьсот третьего года в Туле Евдокии Николаевне исполнилось шестьдесят шесть. Сыну было сорок два, внучке Вере двадцать три. Девушка жила в другом городе, писала часто, не одни новости по нужде...

Белую сирень Семён нёс осторожно. Не хотел поломать ветки, завернул, придерживал у ворот. Я увидела из окна и на мгновение обрадовалась. Потом вспомнила, какой сегодня день. Цветы предназначались не мне. Он шёл на могилу Анны, своей первой жены. Шестьдесят два мне уже исполнилось; Семёну было шестьдесят восемь. В Пскове в мае тысяча девятьсот четвёртого года сирень только входила в полную силу. Мы прожили в браке тридцать три года. Нашу годовщину на прошлой неделе Семён забыл. Я не напомнила. Приготовила немного хорошего к ужину, надела то, в чём себе нравилась, поставила чистое...

Виктор Степанович начал про чужую дверь, и Александра уже знала, где будут смеяться. Знала даже место, в котором следует опустить голову, будто сама не может удержаться от веселья. Сорок три года рядом. Он научился рассказывать, она научилась помогать лицом. — Моя Сашенька без меня и собственный дом не найдёт, — сказал муж. Александра положила ложку. Не улыбнулась. Александре было шестьдесят четыре, Виктору только исполнилось шестьдесят восемь. Жили они в Ярославле; стояла осень тысяча девятьсот третьего года...