Егор Сытин | Детективные истрии

Письмо пришло под шум дождя, что стучал по крыше моей квартиры на Гороховой — конверт пах мокрой шерстью и дымом, будто его везли через весь Петербург в раскрытой коляске. Я сидел над старыми делами, перечитывая показания по делу о краже на Апраксином дворе, и чернила у меня с утра были особенно злобные — расплывались на бумаге, будто насмехаясь над моей попыткой навести порядок. Стук в дверь раздался как раз когда я решил отложить перо и налить себе чаю. Впрочем, чай потом. Сначала — гость. На пороге...

Дождь лил третьи сутки подряд, и вода стояла в лужах, будто не знала, куда деваться. Я сидел в трактире «У трёх мостов», грел руки о чашку с остывающим чаем и слушал, как капли стучат по крыше. За окном всё расплывалось — дома, фонари, фигуры прохожих. — Егор Петрович, — ко мне подсел Волков, статский советник. Лицо у него было бледное, под глазами — тёмные круги. — Вы ведь разбираетесь в таких делах… Я кивнул, не спеша. Чай был горький, как мои предчувствия. — У меня пропало дело, — он понизил голос...

Ноябрь цеплялся за город, как старый пёс за кость. Туман над рекой стоял такой густой, что колокольня собора растворялась в нём на треть, только крест торчал, будто забытый кем‑то гвоздь. Я стоял у окна почтового отделения и тёр запотевшее стекло. Пальцы дрожали — то ли от сквозняка, то ли от старости. — Егор Петрович, — окликнул меня почтмейстер, — взгляните‑ка вот на это. Он протянул мне конверт. Тонкий, желтоватый, без единого слова на лицевой стороне. Ни адресата, ни отправителя — только печать в углу: три переплетённых кольца, внутри которых что‑то вроде буквы «М»...

Полка сдвинулась не из-за меня. От жары. Рассохлось дерево — и секция с энциклопедиями Брокгауза поехала вбок, едва Потап Архипович навалился, чтобы смахнуть пыль с верхней полки. Я в тот момент стоял у окна, пил квас — выпросил у кухарки, жара в библиотеке стояла несусветная, — и увидел, как старый библиотекарь отшатнулся от открывшейся щели. Квас я поставил. Подошёл. В стене была ниша. Глубокая — ладонь туда, и пальцы до задней стенки не достают. А в нише — пачка бумаг, перевязанная шпагатом. Ткань под ней истлела...

Очередное знойное лето. Духота висела в воздухе, будто одеяло, а пыль поднималась с дороги даже от лёгкого шага. Я приехал в усадьбу по просьбе управляющего — дело казалось пустяковым, но что‑то в письме настораживало. Может, тон слишком нервный, а может, сама суть: «Егор Петрович, приезжайте скорее. Тут… непонятное творится». Усадебный дом встретил меня тишиной. Ставни были наполовину прикрыты, чтобы спасти комнаты от палящего солнца, но сквозь щели пробивались острые лучи, высвечивая клубы пыли...

Туман стелился над рекой, словно седая пелена, а мокрые листья шуршали под ногами, будто шептали что‑то невнятное. Я шёл по узкой улочке к старой церкви — ноги скользили по брусчатке, покрытой скользкой жижей из грязи и опавшей листвы. В воздухе витал запах сырости и дыма из труб: где‑то топили печи, пытаясь отогнать осеннюю хмарь. В церкви было тихо и прохладно. Свечи едва теплились, отбрасывая дрожащие тени на стены. Отец Михаил, священник, встретил меня у входа. Лицо его было бледным, глаза — усталыми, как у человека, который давно не знает покоя...

— Облигации были. Три дня назад я сам их пересчитывал — семнадцать листов, все с казёнными печатями. Сейф закрыт, замок цел. Кабинет заперт изнутри на задвижку. Ключ — вот, у меня в кармане. Кузьма Елисеевич Ворошилов положил на стол ключ — тяжёлый, бородатый, с кольцом из тёмной латуни. Потом посмотрел на меня. Не испуг в глазах, нет. Тупое, оторопелое недоумение. Как у человека, которому сказали, что земля под ногами — это небо. Я взял ключ. Повертел. — Дубликаты имеются? — Нет. Один ключ. Всегда при себе держал...

Осень в этом году выдалась особенно промозглой. Туман стелился над Невой, окутывая дома и мосты, словно саван. Я сидел в своём кабинете, где сквозь мутные стёкла пробивался тусклый свет, а на подоконнике уже успела собраться лужица от конденсата. Перо скрипело по бумаге, но мысли то и дело сбивались — то ли от холода, пробирающего до костей, то ли от странного письма, что пришло вчера. Письмо было без подписи, лишь короткий текст, написанный неровным почерком: «Егор Петрович, дело купца Орлова не так просто, как кажется...

Замок на двери детской был новенький. Блестел. А царапины — изнутри, на краске. Глубокие. Я стоял в пыльном флигеле усадьбы Волынских и смотрел на эту дверь. Июльское солнце било в окна, мухи жужжали под потолком, духота стояла такая, что хотелось распахнуть всё настежь. Но я медлил. Что-то в этом замке меня насторожило с первого взгляда. Кузьма Архипович, управляющий, вытер лоб платком. Пот катился по его щекам. Он щурился на свету, достал табакерку, понюхал — и закашлялся. — Егор Петрович, ей-богу, не знал я...

— Егор Петрович, смотрите. Вот она. Лежала в щели между досками. Я взял. Тяжёлая. Дорогая работа. А хозяин дома, Влас Никифорович Зарубин, исчез три дня назад. Просто ушёл и не вернулся. Письмо от исправника пришло утром. Коротко: "Зарубин пропал. Дом заперт. Слуги в панике. Нужна помощь." Я сел в тарантас — июльская жара стояла такая, что пыль висела в воздухе серой пеленой. Расстегнул ворот. Пот тёк по спине. Двадцать вёрст до усадьбы показались вечностью. Усадьба небольшая. Дом каменный, одноэтажный, с мезонином...

...Три гвоздя. На полу подвала. Ржавые, согнутые — будто кто-то вырывал их из досок. А дверь замурована изнутри. Письмо пришло в июле, когда жара в губернском городе стояла такая, что чернила сохли прямо на пере. Я сидел у открытого окна, расстегнул воротник — мода, чёрт бы её побрал, душила хуже петли — и разломал печать конверта. Почерк нервный, буквы скачут: «Егор Петрович. Приезжайте в усадьбу Красный Бор. Срочно. Нашли дверь в подвале. За ней — что-то. Назар Ефимович Костромин». Костромин. Отставной майор, сосед моего покойного дяди...

Письмо пришло вместе с первой капелью — вода сочилась по раме окна, а конверт уже успел намокнуть по краям. Я поднял его с подоконника прихожей, где почтальон оставлял корреспонденцию для жильцов второго этажа. Бумага разбухла от влаги, чернила слегка расплылись. Печать — обычная, канцелярская, без гербов. Адрес написан ровно, старательно, будто переписывали несколько раз. Открыл не сразу. Сначала постоял у окна, глядя на мутные лужи во дворе. Весна в этом году пришла рано, и брусчатка превратилась в месиво грязи и талого снега...