Еда без повода

В офисе на двадцать третьем этаже небоскреба царила атмосфера, которую можно было ощутить физически — запах амбиций, смешанный с дорогой косметикой и кофе из кофемашины за две тысячи евро. Виктория Сергеевна сидела в кресле из натуральной кожи, поглядывая на город внизу сквозь панорамное окно, и размышляла о том, что когда-то давно ей казалось, что счастье находится совсем в другом месте. Её звали просто Вика в то время. Она была худой, неуверенной девушкой, которая читала книги в перерывах между лекциями в педагогическом институте...

Телефон Михаила завибрировал в кармане, когда он принимал душ после тренировки. Потом еще раз. И еще. Он знал, кто это. Знал еще до того, как вытерся полотенцем и взял трубку в руки. Мама. Пятнадцать пропущенных. — Миша, наконец-то! — голос Людмилы Петровны звучал одновременно обиженно и торжествующе, как будто она поймала его на преступлении. — Я тебе уже час названиваю! Ты что, умер там? — Мам, я был в спортзале. Телефон в раздевалке оставил. — В спортзале, — она произнесла это слово так, будто речь шла о притоне...

Елена открыла письмо в понедельник утром, когда Максим уже уехал на работу. Конверт был толстым, тяжёлым, с печатью юридической консультации. Её руки затрепетали. «Уважаемая Елена Сергеевна, в связи с изменением законодательства о наследстве и имущественных правах супругов, уведомляем вас...» — она не дочитала. Сразу же позвонила свекрови. Виктория Павловна ответила с третьего гудка. — Ты что-нибудь получала? — не предисловив, спросила Елена. — О чём ты, дорогая? — голос свекрови был невозмутим, но в фоне слышны были звуки спешки, звон посуды...

Антон стоял у окна своей кухни и смотрел, как за стеклом кружится первый снег. Ноябрь в этом году пришел тихо, почти незаметно, словно крался на цыпочках, чтобы не спугнуть последние теплые дни. В руке у него был телефон, на экране которого горело восемь пропущенных от мамы. — Опять? — Лена, его жена, вошла на кухню с полотенцем в руках. Волосы еще мокрые после душа, на лице — усталость. Она работала медсестрой в реанимации, и после двенадцатичасовой смены хотелось только одного: тишины. — Опять, — кивнул Антон...

Соня узнала об этом в четверг, в половину девятого вечера, когда за окном мокрый снег лепился к стеклу и таял, не успев задержаться. Она сидела на краю ванны — холодный фаянс сквозь тонкую ткань халата — и смотрела на тест так долго, что две полоски начали двоиться. Потом моргнула. Полоски остались. «Ну вот,» — подумала она, и в груди что-то тихо перевернулось. Не страх. Не радость. Что-то посередине, тёплое и головокружительное, как первый глоток горячего чая после улицы. Они с Максимом жили вместе три года...