Душевная реставрация

Сегодня утром я поняла, что год назад ошиблась самым главным. Не в том, что отдала квартиру, а в том, что не заметила этого сразу. Я проснулась от запаха кофе. Он пробивался сквозь дверь, тонкий и кисловатый, тот самый, который Катя заваривает каждое утро. Она любит с корицей и пенкой, я же всегда пила обычный, чёрный, без ничего. Муж варил мне такой тридцать два года. Сейчас я лежу в чужой постели, смотрю на полоску света внизу двери и понимаю: этот кофе не для меня. Его варят для Кати и Сергея...

Чек из строительного магазина нашёлся случайно. Я разбирала старую сумку матери – ту самую, чёрную, с оторванным ремешком, которую она носила ещё в девяностых. И вдруг между газетными вырезками и пустыми конвертами – прямоугольник плотной бумаги. Сумма, перечень товаров: краска, обои, плитка, клей. И внизу, маминым крупным, нервным почерком: «Анна, должок». Я сжала чек. Бумага шершаво колола пальцы. И в тот же миг в голове всплыло не картинкой, а звуком: мамин голос, высокий и резкий, как удар стекла...

Золовка приехала во вторник, с огромным тортом в руках и улыбкой, которая показалась мне слишком приветливой. Я тогда не придала значения этой улыбке — думала, просто рада видеть. Чайник закипел, пар запутался в волосах. Я поправила пучок на затылке и выглянула в коридор. Сергей стоял у вешалки, помогал сестре снять пальто. Ирина шумно стягивала сапоги, приговаривая, что у неё замёрзли ноги, и вообще в марте ещё зима, хотя на календаре уже почти апрель. Пахло её духами. Сладкими, приторными, как в парфюмерном отделе универмага...

Я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Это случилось не сразу, а где-то между третьим и четвёртым годом терапии. Тогда, в самом начале, я приходила к нему скомканная, будто бумажный кораблик, который бросили в лужу. Панические атаки, бессонница, бесконечная тревога, которая просыпалась вместе со мной и засыпала последней. Мне казалось, что внутри меня живёт чужой, злой голос, и я не могу его заткнуть. Кабинет пах деревом и пылью. Старые шкафы, плотные шторы, и часы с маятником, которые отбивали секунды слишком медленно, словно время там специально растягивали...

История соседки, которая села за калькулятор и подала на сына в суд Галина Петровна никогда не записывала, сколько дала сыну. Просто вынимала из кошелька купюры и протягивала – тысячу, две, иногда пять. А в прошлую среду она села за стол с калькулятором и не вставала три часа. В нашем подъезде её все знали. Худенькая, всегда аккуратная, в домашнем халате с мелкими цветочками, который она меняла раз в два года, и в очках в тонкой металлической оправе. Бывший бухгалтер, она и на пенсии сохранила привычку всё раскладывать по полочкам – крупы в банках, носки по парам, квитанции в папке...