Слишком личное

Вторник. Хромая, Антон Петрович спускается по лестнице своего пятиэтажного дома. Третья ступенька скрипит, как всегда. Пятая выщерблена с краю. Он знает каждую. Тридцать два года в одной квартире — это не шутки. На площадке первого этажа седая женщина с третьего трясёт коврик. — Доброе утро, Антон Петрович. Опять на прогулку? Он кивает, не останавливаясь. Разговаривать не хочется. В кармане потрёпанного пальто — конверт из плотной бумаги. Тот самый, с голубой каймой. Когда-то он купил целую пачку таких конвертов в «Союзпечати»...

Анна проснулась до будильника. Старая пружина в диване предательски скрипнула, когда она села. Тело, словно после долгой дороги, ныло от шеи до кончиков гудящих пальцев на ногах. Солнце еще не взошло, но за окном пятиэтажки, что напротив, уже мерно шумели редкие утренние машины. Очередное утро начиналось с запаха вчерашнего, не доеденного борща, и тревожной мысли, что Лиза, ее пятнадцатилетняя дочь, снова может забыть тетрадку по математике. «Не забыть бы ей», — пронеслось в голове Анны, пока она растирала виски...

Я люблю тишину. Вот такую, сейчас. Вечер опускается медленно, за окном только шелест листвы и редкий гул далекой машины. Казалось бы – идеальный покой. Самое время выдохнуть. Но что-то внутри сжимается. Снова. Этот глухой стук. Или это скрип? Нет, точно стук. Оттуда. Из-за стены. Легонько так, будто мебель передвигают. Или дверью хлопают. Не сильно, но... настойчиво. Раздражает. Мелочь, да? Но почему я чувствую, как напрягаются плечи? Как под лопатками начинает ныть? Это просто шум. У соседей своя жизнь...

Артем просыпался не от мелодии будильника, а от едкого покалывания в веках. Где-то в соседней комнате мерно, с хрипом, дышала мать. Время около девяти вечера. Начиналась его «вторая» смена. В голове, словно старые шестеренки, уже скрипели маршруты, адреса, потенциальные пробки. Никакой романтики. Только холодный расчет и предвкушение усталости. На крохотном столике, под окном, сквозь которое пробивались огни многоэтажек, ждала вечерняя «трапеза»: пол пачки самых дешевых овсяных хлопьев, заваренных крутым кипятком...

«Если я сегодня не начну заботиться о своём психическом здоровье, то, клянусь, выброшусь из окна вместе с кактусом», — такими словами я записала голосовое сообщение подруге, стоя в пробке на Третьем транспортном кольце. Поймала взгляд человека из соседней машины. Он понимающе кивнул. Я решила стать идеальной. Не просто лучше — идеальной. Медитации, аффирмации, обливания холодной водой, горячая йога и ледяные отношения с холодильником. Мой план по улучшению своей психики был безупречен. Почти как...

Андрей Петрович ставил чайник. Привычными движениями. Три с половиной минуты от щелчка до свистка. За это время можно нарезать хлеб, достать масло, проверить, не разлилось ли что-нибудь на полу. Кухня пахла вчерашним супом и влажными полотенцами. — Михаил? — донеслось из спальни. — Михаил, ты где? — Иду, — ответил он и, ссутулившись, пошёл на голос. Валентина Сергеевна сидела на кровати. Накрахмаленная ночная рубашка, причёсанные волосы. Она всегда была аккуратной. Даже сейчас, когда путала дни недели и называла его чужим именем...

Почерк на конверте кажется знакомым. Слишком знакомым. Наклон букв, характерные завитки, этот способ ставить точку чуть выше строки. Очередное письмо от поклонницы. Шестнадцатое за этот месяц. Всегда один и тот же обратный адрес, всегда подпись — «Эмма Т.». Я откладываю конверт в сторону. Не сегодня. Руки почему-то дрожат. Мне было двенадцать, когда мать впервые показала тетрадь с моими рассказами своей подруге. — Посмотри, что он пишет! Такое воображение! Это прирождённый талант. Она никогда не говорила это мне...

Бабушкин чердак всегда казался мне порталом в прошлое. Коробки с пожелтевшими фотографиями, старые игрушки, письма в конвертах с выцветшими марками. В тот день я искала свидетельство о рождении, чтобы оформить документы, и наткнулась на маленькую шкатулку, обклеенную ракушками. Внутри была кассета. Надпись на ней была сделана маминым почерком: «Кристина, 5 лет». Мой голос. Мне тридцать два, я не слышала эту кассету больше двадцати лет. — Нашлась, — крикнула я вниз. — Сейчас спущусь. Мама на кухне готовила ужин — впервые за много лет мы собрались все вместе...

Фотоальбом пахнет пылью и прошлым. Тридцать лет бумажных улыбок. Я переворачиваю страницы и вдруг замираю. На фото мама и я — пятилетний, с разбитой коленкой. А на заднем плане — сосед дядя Витя. Смотрит. Всегда смотрит. Телефон вибрирует. Сообщение от мамы: «Приезжай, нужно поговорить». Она никогда не пишет такого. Дядя Витя жил в соседней квартире с тех пор, как я себя помню. Высокий, с тихим голосом и шрамом возле правого глаза. Мама всегда напрягалась, когда мы сталкивались с ним в подъезде. — Здравствуйте, Виктор Андреевич, — холодно сказала она...

Виртуальные мемори-центры уже давно стали обязательной услугой страховых компаний. Меняются только планы подписки и объём хранилища. Каждый вечер я подключаюсь к нейроинтерфейсу, чтобы система сделала резервную копию прожитого дня. На случай травмы, деменции или просто плохого настроения. Говорят, раньше люди боялись потерять воспоминания. Теперь мы боимся только потерять подписку. Я встретил её в рекомендациях памяти. Алгоритм предложил восстановить удалённый фрагмент, о существовании которого я и не подозревал...

Марина открыла дверь квартиры и замерла в ожидании. Секунда тишины — и вот уже из глубины комнаты донеслось требовательное «мррряу!», а следом появился он сам — Стич, её морщинистый розовый сфинкс, стремительно несущийся к ней, словно маленький инопланетный корабль на всех парусах. — Сыночек мой, соскучился? — Марина присела на корточки, позволяя Стичу запрыгнуть ей на колени. Его тёплое тело мгновенно прижалось к ней, а большие уши повернулись в её сторону, улавливая каждый звук. Утром, уходя на работу, она всегда чувствовала укол вины...

Я стану идеальной В тот понедельник Лена решила: всё. Хватит. Она станет Идеальной Версией Себя™. С большой буквы, ага. Проснулась с этим решением, будто ее ночью осенил луч просветления, пробившийся сквозь грязное окно и вчерашнюю пиццу на тумбочке. «Я изменюсь!» — провозгласила она пустому холодильнику. «Никакого сахара. Никакого глютена. Никакого нытья. Только ЗОЖ, продуктивность и осознанность!» Холодильник равнодушно гудел в ответ. Первым делом под запрет попал любимый утренний ритуал — большой латте с карамельным сиропом из кофейни у метро...