Черновик личности

Это случается обычно после работы. Я еду домой в маршрутке, в трамвае, иногда за рулём — и в голове щёлкает: надо позвонить папе, рассказать. Что-то небольшое — что повысили на работе одну девочку из моего отдела, что Аня принесла грамоту с олимпиады, что цены на бензин опять подняли. То, что папа любил обсуждать — простое, бытовое, без надрыва. Я уже почти достаю телефон. Иногда даже разблокирую. Иногда даже открываю список контактов. И тогда — каждый раз — секунда, когда я вспоминаю. Папы нет уже три года...

Я приехала к ней в субботу, как обычно. Привезла продукты — творог, кефир, хлеб, сыр, который она любит. Помыла окно на кухне, на которое она жаловалась всю неделю. Пожарила котлеты на два дня вперёд. Мы сели пить чай. Мама посмотрела на меня — внимательно, ласково — и спросила: — А как тебя зовут, доченька? Я улыбнулась. Сказала: — Мам, я Вика. Она засмеялась. Хлопнула себя ладонью по лбу. — Ой, господи, конечно. Вика. Что-то я устала сегодня. Мы попили чай. Я рассказывала про работу, про Аню, про то, что Сергей опять собирается ехать в командировку...

Это будет короткая исповедь. Я зарабатываю столько же, сколько Сергей. Иногда больше. У нас совместный бюджет — но и личные карты тоже есть, на которые приходит зарплата каждого. Никто не отчитывается за каждую копейку. Никто не запрещает покупать что-то для себя. И всё равно. Когда я покупаю себе платье — я срезаю ценник до того, как принесу его домой. Когда заказываю крем за пять тысяч — пишу на коробке «образцы», убираю в шкаф и достаю по чуть-чуть, как будто это пробники. Когда покупаю книгу — кладу её к старым, чтобы выглядела «давно купленной»...

Я никому об этом не говорила. Ни маме. Ни мужу. Ни подруге, с которой обсуждаю всё подряд. Даже психологу — и тому рассказала только через полтора года после того, как начала ходить. Полтора года я платила деньги за то, чтобы быть честной — и полтора года про это молчала. Потому что это — нельзя. Это запрещено даже думать. А я не просто думала. Я думала об этом регулярно. Лет с тридцати двух — примерно с тех пор, как Анюте исполнилось три. Мысль такая. А какой была бы моя жизнь, если бы у меня не было дочки? Сейчас, пока я это пишу, у меня дрожат руки...

В тот понедельник я проснулась — и поняла, что не встаю. Не потому что болит. Не потому что температура. Просто — не встаю. Лежу, смотрю в потолок, и каждая мысль о том, что надо собраться на работу, отдаётся в груди такой тошнотой, как будто меня сейчас на американских горках катают. Часы показывали 6:47. Дочка ещё спала. Сергей был в командировке. Тихо. Я лежала и думала: ну как это объяснить-то? «Алло, Светлана Игоревна, я сегодня не приду, у меня…» — а что у меня? Температуры нет. Голова не болит...