Черновик личности

Это случается обычно после работы. Я еду домой в маршрутке, в трамвае, иногда за рулём — и в голове щёлкает: надо позвонить папе, рассказать. Что-то небольшое — что повысили на работе одну девочку из моего отдела, что Аня принесла грамоту с олимпиады, что цены на бензин опять подняли. То, что папа любил обсуждать — простое, бытовое, без надрыва. Я уже почти достаю телефон. Иногда даже разблокирую. Иногда даже открываю список контактов. И тогда — каждый раз — секунда, когда я вспоминаю. Папы нет уже три года...

Я приехала к ней в субботу, как обычно. Привезла продукты — творог, кефир, хлеб, сыр, который она любит. Помыла окно на кухне, на которое она жаловалась всю неделю. Пожарила котлеты на два дня вперёд. Мы сели пить чай. Мама посмотрела на меня — внимательно, ласково — и спросила: — А как тебя зовут, доченька? Я улыбнулась. Сказала: — Мам, я Вика. Она засмеялась. Хлопнула себя ладонью по лбу. — Ой, господи, конечно. Вика. Что-то я устала сегодня. Мы попили чай. Я рассказывала про работу, про Аню, про то, что Сергей опять собирается ехать в командировку...

Это будет короткая исповедь. Я зарабатываю столько же, сколько Сергей. Иногда больше. У нас совместный бюджет — но и личные карты тоже есть, на которые приходит зарплата каждого. Никто не отчитывается за каждую копейку. Никто не запрещает покупать что-то для себя. И всё равно. Когда я покупаю себе платье — я срезаю ценник до того, как принесу его домой. Когда заказываю крем за пять тысяч — пишу на коробке «образцы», убираю в шкаф и достаю по чуть-чуть, как будто это пробники. Когда покупаю книгу — кладу её к старым, чтобы выглядела «давно купленной»...

Я никому об этом не говорила. Ни маме. Ни мужу. Ни подруге, с которой обсуждаю всё подряд. Даже психологу — и тому рассказала только через полтора года после того, как начала ходить. Полтора года я платила деньги за то, чтобы быть честной — и полтора года про это молчала. Потому что это — нельзя. Это запрещено даже думать. А я не просто думала. Я думала об этом регулярно. Лет с тридцати двух — примерно с тех пор, как Анюте исполнилось три. Мысль такая. А какой была бы моя жизнь, если бы у меня не было дочки? Сейчас, пока я это пишу, у меня дрожат руки...

В тот понедельник я проснулась — и поняла, что не встаю. Не потому что болит. Не потому что температура. Просто — не встаю. Лежу, смотрю в потолок, и каждая мысль о том, что надо собраться на работу, отдаётся в груди такой тошнотой, как будто меня сейчас на американских горках катают. Часы показывали 6:47. Дочка ещё спала. Сергей был в командировке. Тихо. Я лежала и думала: ну как это объяснить-то? «Алло, Светлана Игоревна, я сегодня не приду, у меня…» — а что у меня? Температуры нет. Голова не болит...

Эту фразу я слышала много раз. Не каждый день — раз в месяц-полтора, как метроном. На семейных обедах. На дочкиных днях рождения. Когда заезжали в гости. Когда встречались в магазине случайно. Тамара Николаевна смотрела на меня с любящим прищуром и говорила: «Викусь, ты что-то плохо выглядишь. Устала? Похудела? Может, к врачу сходить?» Я улыбалась. Говорила: «Да всё хорошо, Тамара Николаевна, просто работы много». Целовала её в щёку. И весь оставшийся вечер несла внутри ощущение, что со мной что-то не так — хотя ещё час назад, до её слов, мне было нормально...

Я выхожу с совещания — и меня трясёт. Не образно. Физически. Руки холодные, в груди что-то сжато, сердце колотится так, что чувствую его в горле. Совещание-то обычное было — ну поспорили с коллегой, ну начальник недоволен квартальными цифрами. Ничего экстраординарного. Но тело реагирует так, как будто на меня сейчас тигр прыгнет. Раньше я просто терпела. Шла в туалет, умывалась, говорила себе «соберись, Вика, ты руководитель отдела, нечего тут разваливаться». Возвращалась за стол, открывала почту — а внутри ещё час всё дрожит...

Я всегда думала, что если начну говорить «нет» — меня разлюбят. Не сразу. Не со скандалом. Просто — тихо. Как выключают свет. И поэтому я соглашалась. На всё. На лишнюю работу, на обидные шутки «ради смеха», на молчание за ужином, когда хотелось плакать. Я была удобной женой. Удобной коллегой. Удобной дочерью. Удобной — значит, безопасной для других. И невыносимой для себя. Перелом случился не в кресле психолога и не после прочитанной книги. Он случился в обычную среду. Дочь попросила помочь с поделкой...

Я думала, что выросла. Тридцать четыре года. Своя квартира. Дочь. Должность. Машина в кредите, которую я сама закрыла. Ипотека, которую мы с мужем выплатили досрочно — и я этим гордилась. Я была убеждена, что давно живу отдельно. Что родители — это родители, я — это я, и связь между нами осталась только тёплая, на уровне «созвонимся в воскресенье». А потом психолог задала мне один вопрос, и я поняла, что всю жизнь выполняла невидимую инструкцию, которую мне не вручали явно. Просто положили в карман — лет в пять — и я с ней живу...

Слово «удобная» — оно ведь про мебель. Удобный диван. Удобные туфли. Удобная сумка — чтобы помещалось всё, что нужно, и не натирала плечо. Я была удобной женой почти семь лет. И только когда перестала — поняла, что всё это время меня описывали словом, которым описывают предметы. Я не помню, как это началось. То есть — не было дня, когда я решила: «Вот теперь я буду удобной». Это не решение. Это привычка, которую ты подбираешь по дороге, как камешек в ботинок — сначала не замечаешь, потом притираешься, потом уже не понимаешь, как ходить без него...

Я говорила это всем. Маме по телефону. Подругам в кафе. Мужу, когда он спрашивал, как день. Коллегам, которые из вежливости интересовались «ну как ты?». Я говорила это автоматически, не задумываясь — как «здравствуйте» или «спасибо»...

Я могу за пять минут добраться от «дочка кашлянула» до «она в реанимации, я не успела, как я с этим буду жить». Это не преувеличение. Это правда — и я знаю, что не одна такая. Раньше я думала, что просто «слишком впечатлительная». Что это особенность характера — ну, тревожная, ну что поделаешь. Мама была такой, бабушка была такой. Видимо, генетика. Видимо, навсегда. А потом я случайно — действительно случайно, на каком-то приёме — спросила у своего психолога: это нормально, что я могу спрогнозировать смерть всей семьи за время поездки в лифте? Она не засмеялась...