Дом там, где твой кот

Вывеску приюта Нина никогда здесь не замечала, а ходила она этой дорогой часто. Дождь начался внезапно — крупные, тяжелые капли, будто кто-то наверху пролил целое ведро тоски. Нина прижала к себе сумку, наскоро сделанную из старого платка, и ускорила шаг...

– Мам, открой! Это я! – голос дочери, Ани, прозвучал немного неестественно бодро, натянуто. Звонок в дверь заставил её вздрогнуть – отзвук в этой гулкой тишине был как удар хлыста. Тишина была самой громкой вещью в её жизни. Она не звенела, а гудела – низко, навязчиво, заполняя каждый уголок трёхкомнатной квартиры, будто тяжёлый мотор невидимого корабля. Валентина Петровна сидела в кресле, том самом, где всегда сидел Виктор, и смотрела в окно. День клонился к вечеру, окрашивая знакомый двор в сизые, безрадостные тона...

— Тим, не смей! — Валентина Николаевна, в старом домашнем халате и стоптанных тапочках, держала пакет с мусором и другой рукой придерживала дверь. Тимоша, её рыжий проказник, уже крутился у порога — хвост трубой, глаза горят любопытством. — Тима, я кому сказала! — предупредила она строго, придерживая дверь плечом. Но кто же послушает? Едва щель расширилась, рыжая молния метнулась в подъезд. А за ней — о господи! — и Нюся, её серая флегматичная красавица, которая обычно от дивана дальше метра не отходит...

Инфаркт. Скоротечно. Не приходя в сознание. Елена стояла посреди гостиной и не могла пошевелиться. Куда идти? С чего начать? С серванта, набитого хрусталём, который мама так любила протирать? С книжных полок, где Пушкин стоял рядом с инструкцией по эксплуатации стиральной машины? Или с той самой спальни, дверь в которую была приоткрыта, словно мама только что вышла и вот-вот вернётся? Тишина в маминой квартире была особенной. Не пустой, а густой, тяжёлой, будто пропитанной пылью и старыми воспоминаниями...

Он пришел умирать. Я поняла это сразу, как только увидела его под старой яблоней — огромного рыжего кота, который сидел, не шелохнувшись, и смотрел на меня взглядом, полным такой бездонной тоски, что у меня сжалось сердце. Молчаливый гость Осень в том году стояла промозглая и бесконечная. Дождь затянул небо серой пеленой уже в сентябре, и мой сад потонул в грязи и жёлтых листьях. Дом, и без того слишком большой для одной меня, стал похож на склеп, наполненный эхом былого веселья — звонких голосов детей, уехавших в город, и спокойного баса моего покойного Василия...

Сижу я, значит, вечером, телевизор побулькивает, вязание в руках. И опять этот вой… Доносится с улицы, такой тоскливый, душераздирающий. Не просто собачий вой, а будто крик о помощи. Человеческий почти. Терпели мы, терпели, да терпение-то и лопнуло. Как-то утром в подъезде собрались — шум, гам. Сергей Петрович, наш председатель, красный от злости, топает ногой: ‐ Всё! Я вызываю отлов! Сегодня же! Мой Мурзик из-за этого горлопана вторую неделю плохо ест! А соседка Ольга, молодая еще, с грудным...

Проснулся Игорь от странного шума во дворе. Приглушённый стон, будто кто-то тяжело дышит у самой двери. Он подошёл к окну — и сердце упало. На крыльце, истекая кровью, лежал огромный волкодав. Тот самый, которого он видел неделю назад у соседского дома. «Опять браконьеры…» — прошептал Игорь. Он пытался подкармливать пса месяц назад, но тот лишь гордо отворачивался от еды. Казалось, он ждал кого-то другого. Три года назад Игорь купил этот дом на окраине деревни после развода. Бывшая жена оставила ему лишь старую мебель и фотографии...

– Ну что, старушка, – прошептала я, почёсывая Ладу за ухом, – придётся нам с тобой переезжать. Утро выдалось серым и промозглым, словно сама природа оплакивала мою потерю. Три месяца прошло с тех пор, как не стало моего Павла. Лада, наша старая кошка, тихонько мурлыкала у меня в ногах. Она тоже изменилась после смерти Паши – стала будто бы внимательнее ко мне, словно понимала мою боль. Квартиру пришлось сдать – пенсии едва хватало на еду после оплаты за коммуналку, не говоря уже о лекарствах. Сергей, мой сын, настоял, чтобы я переехала к ним с Ольгой...

– Господи, кто же тебя тут оставил... – прошептала я, опускаясь на колени перед картонной коробкой. В то утро мороз прихватил особенно сильно. Я помню, как хрустел снег под ногами, пока я шла к приюту привычной дорогой через парк. Деревья, покрытые инеем, казались хрустальными, а редкие прохожие кутались в шарфы, пряча носы от пронизывающего ветра. Ключи немного заело в замке – всегда так бывает, когда спешишь. Я уже представляла, как войду в тепло, проверю обогреватели в вольерах, налью всем свежей воды...

— Ну что, дружище, позволишь? — тихо спросил я, медленно протягивая руку к сумке. Не просто так же её на собачью шею кто-то повесил. Снег хрустел под ногами, пока я тащил тяжёлый мешок с мукой из магазина. Февральский ветер пробирал до костей, забираясь под воротник старой куртки. Я уже представлял, как приду домой и выпью горячего чаю с малиновым вареньем, когда заметил его... Пёс стоял у входа в магазин, опустив голову и прижав уши. Его взъерошенная шерсть, некогда рыжеватая, теперь казалась серой от налипшего снега...

– Господи, вот уже четвёртый день не звонит, – вздохнула Маргарита Павловна, поглядывая на молчащий телефон. – И ничего – не рассыпалась ведь пока. Она поправила седую прядь и перевела взгляд на фотографию мужа. С портрета улыбался Серёжа – так, как умел только он: открыто, с лучистыми морщинками у глаз. Три года прошло, а до сих пор ловила себя на том, что разговаривает с его фотографией. – Вот бы ты был здесь, посоветовал что-нибудь, – прошептала она, машинально поправляя скатерть на столе. Солнечные...

– Опять ты здесь, - вздохнула Нина Петровна, дежурная по станции, поправляя красную повязку на рукаве. - Который год уже... Морозное утро выдалось особенно тихим. Иней, словно серебряная пудра, покрывал железные перила платформы маленькой станции, придавая ей сказочный вид. У самого края, где доски настила встречались с пустотой, сидела черная кошка с белой звездочкой на груди. Её янтарные глаза были устремлены вдаль, туда, где рельсы сливались в одну точку на горизонте. Ласточка — так её звали...