Дом, деньги и родня

Нина Александровна заметила это не сразу. Сначала ей даже понравилась тишина. Телефон лежал на подоконнике, рядом с горшком герани и маленьким календарем из аптеки. Раньше он звонил так часто, что она уже угадывала просьбу по времени. Утром звонила дочь: После обеда сын: Вечером опять дочь: В выходные: Или: Все просьбы были маленькие. В этом и была ловушка. Никто не говорил: Говорили иначе: И Нина Александровна соглашалась. Не потому, что ей всегда было удобно. Часто неудобно. У нее тоже были планы:...

Вера Степановна несла из кухни тарелку с нарезанным хлебом и услышала свое имя. Вера Степановна остановилась в коридоре. Хлеб лежал на белой тарелке, рядом дрожала маленькая хлебная крошка. Казалось бы, ничего страшного. Дети приехали, собрались за столом, обсуждают помощь. Хорошо ведь, когда взрослые дети не забывают мать. Только в комнате говорили не с ней. О ней. Вера Степановна посмотрела на тарелку с хлебом. Она вдруг почувствовала себя не хозяйкой квартиры, а вещью, вокруг которой родные выбирают удобное место...

Раиса Николаевна открыла тетрадь расходов и положила рядом телефон. Телефон лежал экраном вверх. Молча. Она уже знала, что он не зазвонит, но все равно каждые несколько минут поглядывала на черный прямоугольник, будто от ее взгляда там могло появиться имя сына. Андрей. В тетради было написано аккуратно, синим стержнем: "Коммуналка - оплачено". "Аптека - 2 840". "Очки - отложить". Последняя строчка была подчеркнута дважды. На новые очки Раиса Николаевна откладывала третий месяц. Старые еще держались,...

Валентина Михайловна всегда называла гараж не гаражом, а "нашим маленьким складом жизни". Сосед по кооперативу смеялся: Она не обижалась. Потому что отчасти он был прав. Машины у нее давно не было. Старую "Ладу" продали еще при муже, когда стало понятно, что ремонтировать ее дороже, чем ездить на автобусе. Мужа тоже давно не было. Остался гараж в конце третьего ряда, железная дверь с облупившейся зеленой краской, две полки вдоль стены и запах сырой доски, масла и пыльных тряпок. Но для Валентины Михайловны это было не пустое помещение...

Когда Лидия Павловна в пятьдесят девять лет вышла замуж во второй раз, подруги разделились на два лагеря. Одни радовались. Другие качали головой и говорили: Лидия Павловна тогда смеялась. Тишина у нее была. Двухкомнатная квартира на четвертом этаже, фикус на окне, кресло у телевизора, маленький столик на кухне, где она по вечерам пила чай с сушками и смотрела, как во дворе гаснут окна. Тишины было даже слишком много. А Виктор Сергеевич появился не громко. Не с букетами через день. Не с обещаниями "я тебя на руках носить буду"...

Елена Степановна положила конверт на край кухонного стола и накрыла его газетой. Не потому, что в доме кто-то мог взять. Просто ей самой стало неловко смотреть на этот конверт. Белый. Тонкий. С деньгами для дочери. На газете была фотография новой городской клумбы и заголовок про благоустройство двора. Елена Степановна смотрела на яркие цветы, а думала о том, что деньги снова уйдут не на ее пальто, не на стоматолога, не на новые шторы в спальню. Кате надо. Катя была ее дочь. Сорок один год. Работала в офисе, водила машину, красиво одевалась, умела говорить уверенно и быстро...

Тамара Николаевна сняла с плиты кастрюлю с супом ровно в шесть. Не потому, что торопилась. Просто знала: если дочь напишет "мы уже едем", времени останется минут десять. А за десять минут можно только поставить тарелки, нарезать хлеб и сделать вид, что ничего особенного не приготовлено. Суп был обычный. Куриный. С лапшой. С морковкой, которую Тамара Николаевна резала мелкими кубиками, потому что внук Кирилл крупную вылавливал и складывал на край тарелки. Сверху она посыпала укропом, потом посмотрела на кастрюлю и убрала укроп обратно...

Лариса Павловна купила магнит в виде лимона не для красоты. Просто старый магнит с морем треснул, а листок на холодильнике все время съезжал вниз. Листок был важный. Не список продуктов. Не расписание таблеток. Не квитанции за свет. На нем Лариса Павловна написала крупно: "Чем я могу помочь". И ниже, чуть помедлив: "Чем больше не буду". Слово "больше" она обвела два раза. Потом прикрепила листок лимоном к холодильнику, отошла на шаг и посмотрела. Получилось строго. Почти как объявление. Она даже смутилась...

Нина Ивановна заметила перегоревшую лампочку на втором этаже в понедельник утром. Не потому, что специально проверяла подъезд. Просто шла выносить мусор и чуть не споткнулась на ступеньке. Лампочка не горела уже третий день. На площадке было серо, у почтовых ящиков валялась рекламная листовка, а на подоконнике между этажами стоял чей-то пустой стаканчик из-под кофе. Нина Ивановна подняла стаканчик двумя пальцами, бросила в пакет и вздохнула. В подъезде никого не было. Только лифт где-то внизу глухо стукнул дверями...

Валентина Сергеевна вытащила из сарая мешок с семенной картошкой и сразу поняла: одной будет тяжело. Мешок был не такой уж большой. Но в шестьдесят семь лет некоторые вещи становятся тяжелее не из-за веса. Из-за мысли, что сейчас снова надо будет справляться самой. Она поставила мешок у порога, вытерла ладони о старый фартук и посмотрела на огород. Земля еще была темная, сырая после ночного дождя. У забора зеленела крапива, возле бочки с водой валялись прошлогодние палки от георгинов, а на грядках, где осенью росла свекла, уже тянулись тонкие сорняки...

Галина Михайловна увидела пальто в витрине еще в марте. Не сразу подошла. Сначала прошла мимо. Потом вернулась якобы посмотреть на шарфы. Потом еще раз прошла вдоль витрины, уже медленнее, с пакетом картошки в руке и старой сумкой на плече. Пальто было не яркое. Не такое, чтобы все на улице оборачивались. Темно-зеленое, прямое, с аккуратным воротником и красивыми пуговицами. Не девичье, не "молодящееся", как любила говорить ее сестра, а просто хорошее. Такое, в котором женщина идет по улице и не прячет плечи...

Надежда Петровна записала в тетрадь: "Молоко - 82. Хлеб - 41. Курица - 236". Потом немного подумала и дописала: "Петрушка - 37". Петрушку она брать не собиралась. Просто продавщица у овощного лотка сказала: Надежда Петровна забрала. Теперь вот смотрела на цифры и улыбалась сама себе: свежая петрушка, конечно, не разорение, но в тетрадь ее все равно надо внести. Тетрадь лежала у нее на кухне уже третий год. Обычная, в клетку, с синими полями. На обложке был нарисован котенок с клубком, хотя Надежде Петровне было шестьдесят пять и котята на обложках ей казались чем-то детским...