Отчаянная Домохозяйка

– Мы твои родители, значит, квартира тоже наша, – отец стоял посреди гостиной, скрестив руки на груди. Ирина замерла с чашкой в руках. Она думала, что ослышалась. – Что ты сказал? – Ты меня прекрасно поняла, – Виктор Петрович прошёлся вдоль стены, постучал костяшками пальцев по обоям. – Хорошая квартира. Светлая. Только балкон надо утеплить, а то продувает. Людмила Ивановна сидела на диване, разглядывая свои ногти. Молчала, но губы поджала так, что стали тонкой ниточкой. – Мам, скажи ему что-нибудь! – А что я скажу? – мать подняла глаза...

— Опять? — голос у него был ровный, но со знакомой жилкой раздражения. — Ты куда, Люд? — На работу, куда же ещё, — тихо ответила она, застёгивая старую куртку, с упавшей пуговицей на манжете. — На какую работу? Ты ж на пенсии, — он отложил газету, не глядя. — На пенсии, Люд, дома сидят. А не носятся по ларькам и магазинам. Она не ответила. Только повязала шарф, вытащила из кармана ключи. В прихожей пахло свежим хлебом и слабым запахом валенок — старыми, сушеными на батарее. — Нормальным женщинам хватает пенсии, — продолжал он, наращивая привычное ворчание...

— Ты пожалеешь, что ушла! Кому ты нужна в свои годы! — голос сорвался, эхом ударил в стену кухни. Надежда не повернула головы. Молча застегнула старую сумку, которую он когда-то дарил на день рождения — «ещё хорошая, зачем новую». Ремешок порвался на углу, и теперь она держала его рукой. Как будто так и надо — крепиться, пока не оторвётся совсем. Он стоял у окна в вытянутом свитере, босиком, злой и растерянный. На подоконнике — остывший борщ, недоеденный с обеда. Вилка торчала прямо из тарелки. —...

На площадке перед подъездом мокрый асфальт. Потёк снег с крыши, капает прямо на ступеньку. Людмила выносила мусор и встретила Тамару — та стояла в халате, держа пакет из «Пятёрочки». — Люд, у тебя субсидия положена, — сказала она без приветствия. — А ты не оформляла. — Какая субсидия ещё? — нахмурилась Людмила. — На ЖКХ. Ты ж одна живёшь. Оформи — три тысячи в месяц сэкономишь. Я оформила. Людмила махнула рукой. — Надо же, у кого какие заботы… — Да ты что! — Тамара притопнула. — Я тебе серьёзно. Пойди в МФЦ, там всё просто...

– Или ты увольняешься, или я ухожу, – Виктор швырнул телефон на диван и уставился на меня так, будто я совершила преступление. Я замерла посреди комнаты со своей сумкой в руках. Только переступила порог, даже куртку не успела снять. За спиной маячила Тамара Петровна в передничке, руки на боках, губы сжаты в ниточку. – Ты что несёшь? – выдохнула я. – Я всё сказал. Неделя на раздумье. Либо ищешь нормальную работу, где люди в шесть домой уходят, либо живи одна. Часы показывали без пятнадцати десять...

– Гараж продашь и отдашь деньги сестре. Это справедливо. Отец сидел на кухне, скрестив руки на груди. Ольга молча вытирала глаза платком. Игорь смотрел в окно, где за стеклом кружил январский снег. – Пап, я не принимал ещё решения, – сказал он тихо. – Какое решение? – Виктор Петрович повысил голос. – Сестра на улице оказывается через две недели, а ты думаешь? – Не на улице, – вмешалась Ольга. – Просто хозяин квартиры поднимает аренду. Тридцать тысяч теперь хочет вместо двадцати пяти. – А где ты возьмёшь лишние пять тысяч каждый месяц? – отец повернулся к дочери...

– Ты обязана нас содержать, мы же тебя вырастили, – Светлана Ивановна поставила чашку на стол так, что та звякнула. – Решили с отцом – будешь давать нам двадцать тысяч каждый месяц. Оксана замерла с пакетом продуктов в руках. Она приехала к родителям забрать коробку с ёлочными игрушками, которую оставила здесь после праздников. И вот оно – очередное требование. – Мам, у нас самих ипотека, кредит на машину, Полину растим. Откуда двадцать тысяч? – Не моя проблема, – мать скрестила руки на груди. –...

— Опять хлеба нет. — Как нет? Я же видела, был вчера. — Был. А утром — нет. — Может, Сашка забрал к себе? — А кто же ещё. Он всё таскает, как будто мы склад какой-то. Нина захлопнула дверцу холодильника. Холодный воздух ударил в лицо. На полке — пустая тарелка от вчерашних котлет, только жирные следы остались. Сын обещал привезти продукты «к выходным». Прошло уже три дня. Только обещания. — Мам, ну ты не начинай, — вздохнула Люба, дочь, растирая руки под струёй холодной воды. — У него семья, дети...

— Ты понимаешь, Лена… твоя дочь от первого брака здесь лишняя, — тихо сказала Тамара Ивановна, поправляя скатерть. — Не дом, а проходной двор. — Мама… — выдохнул Игорь. — Опять начинаешь? — А что я? Я добра желаю. У ребёнка‑то комната одна. И вообще, неуютно мальчику, когда тут эта чужая девочка. Лена замерла возле плиты. В руках — половник, пар от супа — прямо в лицо. Суп пересолен, снова. Слова свекрови повисли в воздухе, пахнущем варёным луком и обидой. С кухни слышно, как стиральная машина гудит, будто протестует вместе с ней...

— Снимай это платье и никуда не пойдёшь. Олег стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди. Голос звучал тихо, но каждое слово будто вбивалось гвоздями. Светлана обернулась от зеркала. Красное платье — простое, без вырезов и блёсток, купленное на январской распродаже за две тысячи — сидело идеально. Она потратила полчаса на укладку, надела те самые серьги, что Олег подарил на годовщину три года назад. — Что не так? — спросила она спокойно. — Всё не так. Слишком яркое. На тебя будут пялиться. — На встрече твоих одноклассников? — Именно поэтому...

— Ты обязана простить измену ради детей, — голоса у свекрови хватало на весь подъезд. — Умная женщина семью сохраняет, а не разрушает! Ирина не ответила. Она держала в руках два билета — Москва–Сочи. Синие полосы маршрута слегка смялись под пальцами. На столе остывал борщ. Над кастрюлей тонко стелился белый пар, упрямо не поднимаясь выше локтя. — Ты слишком горячая, — продолжала свекровь, садясь к столу. Скрип стула раздражал больше, чем слова. — Мужики все такие. Главное — чтоб дети не страдали...

— Люба, опять масло пропало! Я вчера только начатую пачку ставил! — Может, съел кто-то? — она обернулась от плиты, держа ложку в руке. — Тут кроме нас никто не живёт. — А мама заходила. — Конечно, мама, — Любина улыбка дрогнула, но он уже не видел. — Куда же без неё. Юра стоял у холодильника, в спортивных штанах, раздражённый. Холодильник гудел и будто оправдывался. — Люба, ну ей тяжело. У неё давление, ты же знаешь… Не начинай. — Я не начинаю. Просто странно, что "давление" помогает таскать из дома продукты...