Отчаянная Домохозяйка

Три часа четырнадцать минут. Я знаю это точно, потому что смотрела на телефон именно в ту секунду, когда поняла, что сна не будет. Вообще. Что бы я ни делала — закрывала глаза, переворачивалась на другой бок, считала что-то абстрактное — мозг работал с упрямством хорошо смазанного механизма. Только вот механизм этот перемалывал не что-нибудь полезное, а воспоминания. Одно за другим. Как будто кто-то внутри решил устроить инвентаризацию прямо посреди ночи. Муж спал рядом, тихо и безмятежно. Я смотрела на его плечо и думала: вот человек с чистой совестью...

Я варила гречку, когда зазвонил телефон. Номер незнакомый, но мало ли — может, из поликлиники. Я вытерла руки о полотенце и взяла трубку. — Бабуль, это я, — сказал голос. Я даже не сразу поняла, что насторожилась. Просто что-то внутри слегка ёкнуло — и тут же успокоилось. Голос был похож на Мишин. Молодой, немного взволнованный. — Миша? — спросила я. — Ну да, я. Бабуль, у меня проблема. Телефон потерял, звоню с чужого. Ты не могла бы... Он замялся. Я уже мысленно неслась к нему на помощь. — Что случилось? Ты где? — Да всё нормально, не переживай...

Галина Ивановна позвонила в воскресенье утром, когда я ещё не успела допить кофе. — Оленька, ты не волнуйся. Серёжа у меня. Приедет к обеду. Я поставила кружку на стол. — Понятно. — Ну вот и хорошо, — она явно ждала другой реакции. — Он просто немного устал от работы, ты же понимаешь. Мужчинам иногда нужно выдохнуть. Выдохнуть. Да. Четырнадцать часов «выдыхать» у кого-то дома, судя по запаху, с которым он вернулся в прошлый раз. — Угу, — сказала я. — Ты не злись, Оля. Будь мудрее. Вот тут я почувствовала, как внутри меня что-то нехорошо ёкнуло...

Я узнала о том, что Карина думает про алименты, совершенно случайно. Подслушивать не собиралась — просто пришла раньше, чем договаривались. Позвонила в дверь, никто не открыл. Я потянула ручку — не заперто. Ну и зашла. Не впервые же. Карина стояла на кухне и говорила по телефону. Голос у неё был такой — уверенный, немного растянутый, как у человека, который объясняет очевидную вещь не очень сообразительному собеседнику. — Ну а что такого? Алименты — это моя компенсация. За годы, за нервы, за всё...

Это случилось в обычный вторник. Я пришла с работы, поставила сумки у порога, крикнула детям, что принесла мандарины. Антон сидел на кухне с телефоном и даже не поднял голову. Ладно, думаю. Устал. Бывает. Я разобрала пакеты, разогрела суп, позвала Мишку с Катей ужинать. Антон всё сидел. Телефон держал двумя руками, как держат что-то очень важное. Я покосилась — там было видео. Какое-то ток-шоу, крики, женщина в студии плачет. — Есть будешь? — спросила я. — Потом. Что ж, потом так потом. Я кормила детей, слушала, как Катя рассказывает про физкультуру, кивала...

Идея позвать соседок на чай пришла ко мне в воскресенье утром — в тот редкий момент, когда я чувствую себя добросердечным человеком. Солнце светило в окно, Василий дремал на подоконнике, свернувшись бубликом, и у меня было хорошее настроение. Это, как выяснилось позже, и стало моей главной ошибкой. Соседок у меня две. Нина Георгиевна с третьего этажа — дама лет шестидесяти пяти, бывший бухгалтер, с осанкой балерины и взглядом налогового инспектора. И Люда с пятого — моя ровесница, тридцать семь лет,...

Мама покинула нас в четверг, в половине седьмого утра. Я узнала об этом не от брата — от соседки Нины Геронтьевны, которая позвонила и сказала тихим голосом: «Галочка, ты приедь». Вот так, случилось горе. Просто — «приедь». Я приехала. Брат Серёжа стоял в коридоре в мятой футболке и смотрел в пол. Мы обнялись, поплакали — нормально, по-человечески. Мама болела давно, мы оба знали, что это случится. Не знали только, что будет потом. Потом началось уже через три дня после похорон. — Слушай, — сказал Серёжа, когда мы сидели на маминой кухне и пили чай из её старых чашек с незабудками...

Фиалки я выращивала двадцать два года. Это не преувеличение. Первый горшочек мне подарила соседка Нина Петровна, когда Серёже было три года и он только пошёл в садик. Я тогда была одна, муж в командировках, и эти цветы стали чем-то вроде компании. Потом появился второй горшок, третий — и понеслось. К тому моменту, как Серёжа привёл домой Карину, у меня на подоконнике стояло восемнадцать штук. Разные сорта, разные оттенки. Я знала каждый по имени, хотя никому в этом не признавалась. Карину я приняла хорошо...

Всё началось с гречки. Нет, серьёзно. С самой обыкновенной гречки, двух пакетов молока и батона хлеба, который Антон поставил на мой стол с таким видом, будто только что спас меня от чего-то ужасного. — Мы тут заехали в магазин, — сказал он, кивая на пакет. — Взяли тебе кое-что. Переведи пять тысяч, ладно? Я посмотрела на пакет. Потом на него. Потом снова на пакет. — Сколько? — Ну, мы много всего набрали. Там продукты, средство для посуды, ещё что-то Маринка положила... Маринка — это его жена. Хорошая девочка, ничего не скажу...

Галина Степановна позвонила в воскресенье утром, когда я ещё не допила кофе. Я увидела её имя на экране и на секунду задержала палец над кнопкой. Потом всё-таки взяла. — Ириш, вы к нам приедете в эту субботу? — голос у неё был такой, будто она уже знает ответ и он её не устраивает. — Посмотрим, Галина Степановна. У Вити рабочая неделя напряжённая. — Ну вот всегда так, — она вздохнула. — Мальчик устаёт, ему отдыхать надо. Мальчику, напомню, сорок пять лет. Он уже седеет на висках. Но для Галины Степановны это навсегда останется «мальчик»...

Развод мы оформили в марте. Тихо, почти буднично — расписались в бумагах, разошлись по разным углам зала ожидания и вышли из здания суда с разницей в пять минут. Витя даже не обернулся. Я тогда подумала: ну и ладно. Главное — закончилось. Наивная. Квартира у нас была двухкомнатная, купленная в браке, и по документам — общая. Ровно половина моя, ровно половина его. Мы оба это знали. Витя, похоже, воспринимал это как руководство к действию. — Съезжать я не собираюсь, — сообщил он мне в тот же вечер, когда я вернулась домой с папкой документов под мышкой...

Всё началось с того, что Наташа позвонила мне в среду утром. Не написала, как обычно, а именно позвонила. Я сразу насторожилась — дочь звонит живым голосом только в двух случаях: когда ей что-то нужно или когда случилось что-то плохое. На сей раз, как выяснилось, это было первое. — Мам, ты как вообще? — начала она голосом, в котором было столько заботы, что я даже растрогалась на секунду. — Нормально, Наташ. Что случилось? — Да ничего не случилось! Просто соскучилась. Может, приедешь в воскресенье? Пообедаем все вместе...