Дом в Лесу

Вадим вошел в комнату, не снимая кожаной куртки. От него пахло холодным дождем и чем-то чужим, резким, как дешевый одеколон. Марина в этот момент просто поправляла накидку на диване. Она не стояла у плиты, не пекла пирогов. Она просто ждала мужа, чувствуя, как в груди разрастается холодное предчувствие. Весь последний месяц Вадим вел себя странно: прятал телефон, уходил курить на балкон по пять раз за вечер и смотрел на жену так, будто она была досадным препятствием на его пути. — Нам нужно поговорить, — бросил он, даже не глядя ей в глаза...

Елена стояла у плиты и с мрачным удовлетворением наблюдала, как лимонная кислота в чайнике ведет неравный бой с известковым налетом. Шипело знатно. «Прямо как моя жизнь», — подумала Елена, поправляя выбившуюся седую прядь. В свои пятьдесят восемь она научилась относиться к жизненным неурядицам как к накипи: неприятно, порой глаз режет, но если залить правильным составом и вовремя довести до кипения — отойдет пластами. Аркадий вошел на кухню своей тяжелой, «хозяйской» походкой. Так ходят люди, которые уверены, что земля вращается исключительно ради того, чтобы им было удобнее дойти до дивана...

Елена Сергеевна сидела на своей уютной, пахнущей лавандой и немного — свежей выпечкой кухне и методично перебирала пуговицы в старой жестяной банке из-под датского печенья. Это было её любимое медитативное занятие. В банке хранилась история семьи в пластмассовом и костяном эквиваленте: вот перламутровая пуговка от свадебного платья, которое она перешила в сарафан в голодном девяносто втором, вот тяжелая, металлическая — от пальто покойного папы, а вот яркая, лимонная — от кофточки дочери, в которой та пошла в первый класс...

Надежда Ивановна сидела на кухне и с некоторым подозрением рассматривала банку маринованных огурцов. Огурцы выглядели бодро, чего нельзя было сказать о самой Надежде. В свои пятьдесят два она достигла того благословенного возраста, когда зеркало по утрам начинало показывать не тебя, а какую-то слегка помятую родственницу, зато в голове наконец-то воцарился штиль. Новость о повышении свалилась на неё в среду, прямо между отчетом по закупкам и попыткой выяснить, куда делись тридцать метров армированного шланга со склада...

Елена Сергеевна смотрела на кучу опилок посреди гостиной и думала о том, что жизнь — штука удивительно цикличная. Тридцать лет назад она так же стояла посреди пустой «бетонки», подаренной родителями на свадьбу, и вдыхала запах свежих обоев. Тогда её муж, ныне покойный Геннадий, честно клеил бумажные цветочки «встык», ругаясь на кривые стены и дефицитный клейстер. Теперь в той же самой квартире, только изрядно перекроенной на современный лад, стоял её зять Стас. В руках он сжимал перфоратор так, словно это был скипетр, дарующий власть над миром и, что важнее, над недвижимостью...

Надежда прикусила язык. В буквальном смысле. Ей очень хотелось сообщить Валере, что если он еще раз использует в одном предложении слова «мы решили» и «мои выходные», то в его жизни наступит период долгого и очень вдумчивого одиночества. Но Надежда была женщиной мудрой, закаленной тридцатью годами брака и бесконечными очередями в районной поликлинике. Она знала: если оппонент размахивает руками и взывает к «семейным ценностям», значит, он либо задолжал по кредиту, либо задумал какую-то редкостную авантюру...

Марина стояла посреди кухни и задумчиво разглядывала сковородку с остатками вчерашней гречки. Гречка выглядела уныло, как пейзаж за окном в середине ноября, когда небо цвета нестиранной наволочки окончательно опускается на крыши хрущевок. В соседней комнате храпел Лорд — огромный, как платяной шкаф, немецкий дог, которого её муж Валера притащил в дом три года назад под девизом «собака — это статус и охрана». Статуса за это время прибавилось только в виде вечного запаха мокрой шерсти и слюней на дверных...

Марина Сергеевна смотрела на мужа, как на диковинное насекомое, которое внезапно заговорило человеческим голосом, да еще и на языке высшей математики. Вадик, ее законный супруг вот уже тридцать лет, сосредоточенно ковырял вилкой в тарелке с макаронами по-флотски, стараясь выудить кусочек покрупнее. В воздухе висел уютный аромат лаврового листа и свежевыстиранных штор, но фраза, только что сорвавшаяся с губ Вадика, пахла чем-то гораздо более резким — наглым, беспардонным абсурдом. — Повтори-ка еще раз, — мягко попросила Марина Сергеевна, поправляя дужку очков...

Маргарита Степановна смотрела на мужа так, словно у него внезапно выросла вторая голова, причем обе не отличались сообразительностью. Вадим стоял посреди кухни в своей любимой вытянутой майке, на которой красовался гордый лозунг «Лучший папа», и вдохновенно размахивал чеком из автосервиса. — Рита, ну ты же понимаешь, — вкрадчиво начал он, стараясь не смотреть на гору неглаженного белья в углу. — У мамы семьдесят лет. Платиновый юбилей! Раз в жизни бывает. Она заслужила праздник, а не это твоё вечное «давайте посидим по-домашнему с оливье»...

Татьяна Андреевна смотрела на мужа сквозь пар от свежезаваренного чая «со слоном» (старая привычка искать на полках ностальгию) и думала о том, что тридцать лет брака — это не только общие дети и выученные наизусть мозоли, но и удивительная способность человека сохранять девственную чистоту логики. Вадим сидел напротив, раскрасневшийся, в своей любимой вытянутой на локтях олимпийке. Перед ним лежал распечатанный квиток из личного кабинета налоговой, который он — по какому-то недоразумению или велению судьбы — умудрился подсмотреть в открытом ноутбуке жены...

Марина стояла у окна и задумчиво разглядывала трещину на старом блюдце. В блюдце сиротливо лежал огрызок овсяного печенья — сухого, как семейная жизнь после первого юбилея. За спиной бушевал Вадик. Вадик в гневе был похож на закипающий электрический чайник: шуму много, пара из ноздрей — избыток, а толку на одну чашку заварки. — Ты меня слышишь? — Вадик картинно всплеснул руками, едва не задев люстру с пыльными хрустальными висюльками. — Мама вчера три часа плакала. Она не может спать, зная, что в её родовом гнезде прописан...

Марина Викторовна смотрела на мужа, как смотрят на внезапно оживший тостер: с легким недоумением и ожиданием короткого замыкания. Вадим, обычно тихий и предсказуемый, как программа «Время» в восьмидесятых, стоял посреди кухни, сжимая в руке квитанцию на оплату бассейна. — Марин, ну какое плавание? — Вадим сделал лицо библейского мученика, которому не додали манной крупы. — Тёма и так в ванной по часу сидит, жабры скоро вырастут. А у мамы, между прочим, жевательная поверхность отсутствует как класс...