Дом в Лесу

Елена Сергеевна стояла у плиты, помешивая ленивые голубцы, и думала о вечном. Ну, как о вечном — о том, почему килограмм приличного фарша теперь стоит как крыло от «Боинга», и почему любовь, о которой писали поэты Серебряного века, к пятидесяти пяти годам трансформируется в умение молча терпеть чужое чавканье и не убить партнера за разбросанные носки. В сковородке шкварчало. За окном, в серой петербургской хмари, гудели машины. А в душе у Елены Сергеевны назревал бунт, бессмысленный и беспощадный, как ремонт в новостройке...

Свет в кабинете опять горел. Узкая полоска света под дверью, тянущаяся вдоль ковра, как шрам. Я стояла с чашкой — остыл чай, на поверхности мутная плёнка. Он был там уже третий час. — Лёш, — позвала я негромко. Тишина. Только гул стиральной машины на кухне. — Лёш, ты надолго? Ответа не было. Раздражающее, глухое молчание. Я поставила чашку на полку, зацепила пальцем деревянную дверцу — скрипнула. Даже этот звук показался громким. В квартире было холодно, батареи будто спали. Я натянула кофту, подошла ближе к двери кабинета...

Всё началось двадцать девятого декабря, когда Валентина Петровна заглянула к сыну «на минутку» — занести пирожки и забрать хрустальную вазу, которую «жалко, что пылится». Минутка растянулась на два часа, и за это время Лариса успела понять: праздники будут веселыми. — Сашенька, — протянула свекровь, устраиваясь за кухонным столом с чаем, — а я тебе подарок на Новый год уже приготовила. Александр, сорокалетний мужчина с мягким характером и привычкой избегать конфликтов, радостно заулыбался: — Мам,...

— А ты чек точно выбросил? — Наталья по привычке сунула руку в карман мужниной куртки, висящей в прихожей. — Вить, я же просила: гарантия на смеситель по чеку, а ты вечно бумажки комкаешь и по карманам рассовываешь. Из ванной доносился шум воды. Виктор, как всегда по четвергам, намывался так, словно только что вылез из угольной шахты, а не пришел с дежурства в котельной. Наталья нащупала в глубоком, пахнущем сыростью и дешевым табаком кармане пуховика какой-то твердый комок. Бумажка? Нет. Слишком тяжелое...

— Не приходи, Лена. Я сказала — не надо. — Мам, ну ты серьёзно? — она прижала телефон к уху, чувствуя, как внутри холодеет. — Совершенно серьёзно. Будет много гостей, ты устанешь. Да и… зачем тебе это? Связь оборвалась, будто кто-то обрубил провод между ними. Лена долго смотрела на экран — глухой, чёрный, как обида, что копилась годами. Сергей из комнаты крикнул: — Ты с кем там? — С мамой. Она… не хочет, чтоб я приходила. — На юбилей? — Ага. Представь себе. Он молча пожал плечами — привык давно не влезать...

— Пропиши маму, — сказал он, будто между делом, ковыряя ложкой кашу. — Ей тяжело старость встречать одной. — А мне, по‑твоему, легко? — я даже не повернулась. — У нас и так трёхкомнатная, но и каждая комната уже по нерву занята. Он посмотрел без слов, как умеет — с тем выражением «всё ты усложняешь». И тут я поняла, что решено, эта «старенькая» уже на подходе. Через неделю приехала. Маленькая, с узелком, в пуховике цвета старого чая. На пороге — улыбка, а глаза как по весу — сразу чувствуется, лёгкой жизни не будет...

Звонок раздался в субботу, ровно в восемь утра. Инна как раз допивала кофе на кухне, глядя в окно на серый питерский двор, где дворник уныло скрёб лопатой мокрый снег. Телефон завибрировал, на экране высветилось: «Свекровь». Инна вздохнула. Ничего хорошего звонки Людмилы Петровны в такую рань не сулили. Обычно это означало, что либо протекла батарея, либо Витька, муж Инны, забыл что-то важное, либо свекровь решила срочно поделиться своим мнением о чём-нибудь. — Алло, Людмила Петровна, — Инна старалась говорить ровно, без раздражения...

На кухне пахло кофе и чем‑то сладким — Марина с утра возилась с тестом, не собиралась никого звать, так, узким кругом, но муж сказал: — Ну что ты, позови Иру, мы ж семья. Марина скривилась, но промолчала. Золовка Ира появится с опозданием, как всегда, в пальто нараспашку, с громким смехом и какой‑нибудь колкостью — она никогда не упускает случая показать, кто тут «настоящая хозяйка фамилии». — Торт принесёт, — добавил муж, будто это что‑то исправит. День был серый, слякоть под окнами, батареи еле тёплые...

Галина Петровна как раз переворачивала третью партию котлет, когда телефон на кухонном столе завибрировал, подпрыгивая на клеенчатой скатерти. На экране высветилось: «Павлик». Сердце у Галины екнуло нехорошо, тревожно. Павлик, ее тридцатилетний сын, в рабочее время звонил редко. Обычно они переписывались в мессенджере картинками с котами или краткими сводками: «Живы», «Поели», «Квитанцию оплатил». Звонок в три часа дня означал одно из двух: либо кого-то уволили, либо кто-то умер. — Да, сынок? — Галина вытерла жирные руки о передник, прижимая трубку плечом к уху...

Кухня пахла подгоревшими котлетами. Телевизор бормотал что-то про акции в супермаркете — без звука, на автомате. Елена сидела перед ноутбуком, в руках — кружка, в которой давно остыл кофе. Экран мигал, просил обновить пароль, а в углу горела вкладка с чужой почтой. Он, как всегда, не вышел. Иван любил проверять сообщения перед ужином — "рабочие дела", говорил. А потом шёл смотреть новости, пока она мыла посуду. Сегодня всё было, как обычно. Только вот не закрыто. Она не собиралась лезть. Просто хотела включить онлайн-магазин — купить новый чайник, старый искрил...

На кухне стояла тишина, только гул стиральной машины тянулся из ванной, будто упрямо стирал следы прошедших праздников. — Ну да, — сказал он в телефон где-то в коридоре. — После каникул всё решу. Развожусь. Фраза вышла ровно, без эмоций, так говорят про ремонт крыши или новый телевизор. Я не собиралась подслушивать. Просто подошла взять зарядку, дверь была приоткрыта. Он не заметил — стоял, опершись о косяк, спиной ко мне. Сначала я даже не поняла. Развожусь. С кем? С кем он там разговаривает? Потом услышала, как он добавил: — Нет, ей пока не говорил...

На кухне пахло жареным чесноком, рисом и надвигающимся скандалом. Наташа, женщина пятидесяти трех лет, обладающая стойкостью оловянного солдатика и бухгалтера с тридцатилетним стажем, методично переворачивала котлеты. Котлеты пыхтели, разбрызгивая масло, словно пытаясь сбежать со сковороды подальше от этого разговора. За кухонным столом, съежившись над тарелкой с вчерашним борщом, сидел Сергей. Мужем он был хорошим, непьющим и даже рукастым, но перед своей мамой, Тамарой Павловной, превращался в желеобразную субстанцию без воли и права голоса...