Дом в Лесу

— Дверь распахнулась без звонка, как всегда. Марина только что вытерла стол после обеда — макароны с тушёнкой, ничего праздничного, но съедобно. А тут Лена, её младшая сестра, с чемоданом в одной руке и двумя здоровенными сумками в другой. За ней — муж Лени, Серёга, волочёт ещё один баул, а следом топает ихний сын-подросток Ванька, уткнувшийся в телефон. — Марин, привет! — Лена ничтожество сестру в щёку, даже не снимая куртку. — Мы это... на недельку. Квартира в ремонте, а тут так уютно у тебя! Марина замерла с тряпкой в руке...

Инесса Марковна мешала чай с такой деликатностью, будто в чашке находились не чаинки «Гринфилда», а фамильные бриллианты Романовых, которые нужно было аккуратно отмыть от пыли веков. Ложечка не звякала. Тишина на кухне стояла такая, что было слышно, как в холодильнике умирает одинокий пучок укропа. — Ларочка, — голос свекрови звучал мягко, обволакивающе, как старый плед, который давно пора бы выстирать, но жалко трогать, рассыплется. — Ты подумай. Вадик у нас мужчина ранимый, творческий. Ему нужна уверенность...

— Ты понимаешь, что это же семья? — тянул Андрей, прижимая к уху телефон. — Сыну негде жить! Ты хочешь, чтобы он с женой по съёмным квартирам мыкался, пока ты сидишь на своей даче?! Он не знал, что Маргарита уже сняла мокрые перчатки, вытерла руки о старую куртку и стояла у окна, слушая его голос с тем самым усталым спокойствием, которое предшествует буре. Внизу моросил февраль, серый как бетонный забор. По огороду бегали кошки — бывшие соседские, теперь — её постоянные «квартиранты». В чайнике закипала...

Тишина в трехкомнатной квартире «сталинского» типа — это не просто отсутствие звуков. Это дорогостоящий ресурс, добытый годами труда, тремя разводами и умением говорить твердое «нет» представителям канадских оптовых компаний. Елена Викторовна, женщина пятидесяти восьми лет, работавшая ведущим архивариусом в крупном проектном бюро (работа пыльная, но спокойная, требующая въедливости и любви к порядку), ценила свою тишину выше, чем курс доллара. Она знала каждый скрип паркета в коридоре, каждое настроение...

На кухне стояла тишина. Такая — густая, что даже часы на стене тикали как-то виновато. Аня сидела у окна, та же чашка, тот же остывший кофе. Только теперь — чувство, будто в квартире поменяли воздух. Всё то же, но до страшного другое. Кольцо в коробке лежало на подоконнике, словно издёвка судьбы. Рядом чек — аккуратно разглаженный, как улика. Она не выбросила. Не смогла. Пусть лежит, как напоминание. С улицы доносились звуки — машины, лай собак, чей-то смех. А у неё внутри наступила тишина размером с пропасть...

— Хочешь узнать человека — поклей с ним обои, — любила повторять Елена Сергеевна, нарезая морковь для супа. — А хочешь узнать родную мать — сделай в её квартире капитальный ремонт за свой счёт. История эта началась не с грома и молний, а с тихого, вкрадчивого звонка в воскресенье утром, когда Елена Сергеевна только-только собралась выпить кофе с бутербродом. Звонила Зинаида Марковна, её мама. Женщина энергичная, несмотря на свои семьдесят пять, и обладающая талантом создавать проблемы на ровном месте с грацией экскаватора...

Инна проснулась от тишины. Та самая, вязкая, как после грозы. Вчерашние конверты лежали на столе, серые, отсыревшие по краям — будто им тоже было не по себе. Чайник стоял, не включённый. Чашка с недопитым чаем. Дом дышал медленно, осторожно. Она села на кровати, прислушалась: снизу кто-то хлопнул дверью, наверху поскрипывали половицы. Жизнь продолжалась. Только у неё — будто сменилось освещение: те же стены, тот же шорох занавески, но всё другое. Инна вспомнила лицо курьера — равнодушное, вежливое...

Елена Вячеславовна, для своих просто Ленка, а для подчиненных — строгая, но справедливая Елена «Где-Этот-Акт», любила тишину. Тишина в ее трехкомнатной квартире была не пустой, а наполненной. Она пахла свежесваренным кофе (арабика, средняя обжарка, никаких компромиссов с растворимой пылью), кондиционером для белья с ароматом «Альпийский луг» и заслуженным покоем. К пятидесяти трем годам Лена поняла главную истину: счастье — это не когда тебя понимают, а когда тебя не трогают. Сын вырос, женился и...

— Марин, ну ты чего? — голос мужа донесся из коридора, пока она вытирала мокрый пол под батареей. — Маме же надо помочь. У неё зубы совсем плохие, жрать не может толком. А премия твоя как раз вовремя пришла! Марина выпрямилась, бросила тряпку в ведро. Ведро звякнуло о ножку стола — старая, добрая "Москва" из советских времен, вся в царапинах от десятилетий службы. Она посмотрела на мужа: Сергей стоял в дверях кухни, в растянутой майке и с кружкой чая в руке. Чай был остывший, с плавающим пакетик — он всегда так заваривал, "по-мужски", без церемоний...

Воскресный обед у Нины Сергеевны всегда проходил по расписанию, утвержденному еще во времена, когда колбаса была по два двадцать, а деревья — большими. На столе дымилась кастрюля с борщом — густым, наваристым, такого цвета, за который в институте Пантон должны были бы давать отдельную премию. Рядом, на блюде с голубой каймой, возлежали котлеты. Не какие-нибудь магазинные полуфабрикаты, в которых мяса меньше, чем совести у депутата, а настоящие, домашние, из свинины с говядиной, провернутые дважды для нежности...

— Сиделка стоит сорок тысяч. Вот и думай, как хочешь, — бросила сестра, застегнула свою пуховку и, не глядя, потянула за собой дверь. Сквозняком пахнуло сыростью из подъезда — и хлопок. Тишина. Только гул стиральной машины из ванной и тиканье часов под телевизором. Лариса стояла посреди кухни, держа ложку над тарелкой — борщ остыл, в нём подсиневшее масло плавало отдельными пятнами. Она опустила ложку, тяжело вздохнула. Из комнаты доносился кашель. — Мам, я сейчас, — сказала она громче, чем нужно, и пошла по скрипучему полу...

— Еще месяц… ну максимум полтора, — сказал Саша вполголоса, так, будто в квартире завелись не тараканы, а микрофоны. — Я ее уговорю. Перепишет квартиру на тебя. Ты только потерпи и не дави. Оля в этот момент стояла в коридоре с влажной тряпкой в руках и в позе человека, который собирался протереть плинтус, а вместо этого протер себе мозги новостью. Тряпка капала. Кап-кап. Как в плохом кино, где по звуку капель понимаешь: сейчас будет не уборка, а расследование. — Ты главное ей не говори, что я просила, — ответил из кухни голос Тамары Семёновны...