Дмитрий RAY. Страшные истории

Скотина начала дохнуть в марте. Сначала две курицы у соседей — нашли утром, без следов, просто лежат. Потом коза у тётки Поли, здоровая была коза, молодая. Потом у нас телёнок, которого только в январе взяли. Ветеринар из района приехал, осмотрел, пожал плечами — инфекция, говорит, возможно. Анализы ничего не показали. В апреле умер дед Савельев с соседней улицы. В мае — бабка Клавдия, которую все знали сто лет. В июне слёг Игнат Петрович, крепкий был мужик, семидесяти ещё не было. Деревня загудела...

Первым утонул Прокопыч. Нашли его на третий день — вынесло к мелководью, где ивы полощут ветки в воде. Лежал лицом вверх, руки вдоль тела, глаза закрыты. Участковый сказал — сердце, вошёл в воду по жаре, и сердце. Прокопычу было шестьдесят два, он пил умеренно и реку знал с детства. Но сердце есть сердце, никто не спорил. Никто не упомянул улыбку. Я узнал про неё случайно — сосед обронил за столом, не придав значения: лежал, говорит, как довольный, прямо улыбался. Сказал и тут же переключился на другое...

Она разбилась в сентябре, на мокром шоссе, поздно вечером. Грузовик, встречная полоса, всё закончилось быстро — так мне сказали. Я не спрашивала подробностей. Знала: узнаю детали — и они вытеснят всё остальное. Останется только авария, а не она. Мы дружили двенадцать лет. С первого курса, с той дурацкой вечеринки в общаге, где она подошла ко мне, потому что я стояла одна у стены и явно хотела уйти. «Я тоже хочу уйти», — сказала она. — «Пойдём вместе, заодно познакомимся». Мы ушли, познакомились, потом гуляли до четырёх утра по ночному городу и говорили обо всём...

Духи назывались «Климат». Мать покупала их с восьмидесятых, один и тот же флакон, один и тот же запах — тяжёлый, цветочный, с чем-то смолистым внутри. Я ненавидел их в детстве: пахло бабушками, поликлиникой, советским универмагом. Потом привык. Потом перестал замечать. Она прожила в этой квартире сорок лет. Я вырос здесь, потом уехал, потом она заболела — и я вернулся. Снял комнату неподалёку, но почти всё время проводил у неё. После похорон комнату сдал и переехал сюда — разбирать вещи, закрывать дела, просто потому что не знал, куда ещё идти...

Отец умер в феврале, когда земля ещё мёрзлая и могилу долбят ломом. Я не был на похоронах. Не потому что не хотел — просто не успел: узнал поздно, билет взял на следующий день, а к тому времени его уже закопали. Мать сказала по телефону: «Ничего, он бы понял». Но я-то знал, что не понял бы. Отец был из тех, кто не прощает молчания. Мы и так не разговаривали три года. Я снимаю частный дом на краю города. Старый, одноэтажный, с окнами почти у земли — хозяйка говорила, что раньше здесь был цокольный склад, потом переделали под жильё...