Дмитрий RAY. Страшные истории

За окном густели сумерки, а на кухне мерно тикали старые настенные ходики. На столе стояла глубокая тарелка с баранками и две чашки остывающего чая. Я сидел напротив деда. Пять лет назад я лично забивал гвозди в крышку его соснового гроба, после того как мы нашли его в старом сарае. Тяжелая веревка тогда оставила на его шее глубокий, багровый след, намертво переломав шейные позвонки. А сейчас он сидел за моим столом. Его голова неестественно кренилась к правому плечу. Она не держалась прямо, а тяжело...

Три пятьдесят девять. Вибрация смартфона под подушкой ощутилась как удар током в челюсть. Я не ставил мелодию — в этом месте музыка слишком похожа на колыбельную, а колыбельные здесь ведут прямиком в землю. Я сел, чувствуя, как в затылок впиваются невидимые раскаленные иглы. Главное — не закрывать глаза дольше, чем на секунду. Если веки сомкнутся и мозг провалится в фазу «глубокого погружения», реальность начнет плавиться. Двести сорок минут. Это предел. Четыре часа относительной безопасности, после которых твое подсознание получает ключи от входной двери дома...

Двенадцать часов непрерывной работы за монитором высосали из меня все соки. Глаза не просто устали — они горели, словно под веки насыпали сухого песка. Дешевые увлажняющие капли закончились еще в обед, и теперь каждое моргание отдавалось тупой режущей болью. Я стоял на кухне, опершись о столешницу, и невидящим взглядом смотрел, как в микроволновке медленно вращается тарелка с полуфабрикатом. В пустой, тихой квартире гудение прибора казалось оглушительным. Хотелось только одного — добраться до кровати и провалиться в темноту...

Я сидел на жесткой диете — сплошные яйца, пресный тунец да куриные бедра без кожи, — поэтому вид свежего, идеально нарезанного фермерского мяса на прилавке казался мне миражом в пустыне. Лавка стояла на самом краю деревни, упираясь глухой стеной в густой хвойный лес. Там не было привычного для таких мест тяжелого духа сырости, не жужжали мухи, а на белоснежном кафеле никогда не оставалось бурых разводов. Сам хозяин — грузный, патологически чистоплотный молчун — работал тихими, почти хирургическими движениями...

Ворс этого полотна всегда казался влажным. Не мокрым, а именно маслянисто-влажным, как шерсть животного, которое долго бежало сквозь туман. Я забрал этот домотканый ковер из безымянного поселения, куда не ведут асфальтированные дороги. Местные жители отличались странной, пугающей безмятежностью. Они никогда не запирали двери на ночь, не вздрагивали от резких звуков и спали так крепко, что их не будил даже лай дворовых собак. Секрет их спокойствия лежал в покосившейся избе на отшибе, где жили три слепые старухи...

Я всегда любил возвращаться домой первым. В этом была какая-то особенная, тихая радость — зажечь свет, поставить чайник, вслушиваться в звуки за дверью, ожидая щелчка замка. Но в тот вечер всё пошло не по плану. Квартира встретила меня тишиной, но в прихожей горел свет, а на вешалке висело её любимое бежевое пальто. Значит, отпросилась пораньше. Я разулся, стараясь не шуметь. Хотелось сделать сюрприз. Она стояла на кухне. Свет там не горел, но уличный фонарь ярко освещал комнату через окно без штор...

Осенние вечера в частном секторе тянутся долго и уныло. Я коротал время в своем гараже — капитальном, кирпичном боксе, где обычно занимаюсь ремонтом тяжелого железа. Как раз закончил протягивать крепежные анкеры на станине гидравлического пресса, когда скрипнула входная дверь. На пороге стоял сосед с участка напротив. Мужик он был свойский, спокойный. Зашел без стука, поставил на металлический верстак запотевшую бутылку ледяной «прозрачной» и тяжело опустился на табурет. Начал рассказывать, как собирается менять шифер на крыше до первых холодов...

Любой механик знает: если два мощных двигателя работают на одной частоте, возникает разрушительный резонанс. Вибрация способна вырвать стальные болты из бетона. Чтобы остановить разрушение, нужно резко сбить ритм. Этот простой закон физики работает везде. Я обслуживаю тяжелые дизельные генераторы на удаленных объектах. Работа вахтовая, шумная. Между сменами я снимаю половину крепкого бревенчатого дома в тихом поселке. Мне нужно только одно — спокойно отоспаться. Первые дни всё шло нормально. Но на четвертую ночь тишина в доме изменилась...

Хорошая углеродистая сталь в лесу на дороге не валяется. Я заготавливал дрова на зиму на старой, заросшей вырубке, когда наткнулся на странную находку. Посреди поляны возвышался массивный, потемневший от времени дубовый пень. А прямо по центру, вогнанный в плотную древесину, торчал нож. Я заглушил бензопилу и подошел ближе. Рукоять была обмотана плотной кожей, лезвие широкое, тяжелое, явной ручной ковки. Кто и зачем вбил его туда с такой чудовищной силой — непонятно. Но оставлять отличный инструмент ржаветь под осенними дождями было не в моих правилах...

Голод — это не бурчание в животе. Настоящий голод — это когда от нехватки калорий падает давление, перед глазами плывут черные пятна, а пальцы дрожат так, что невозможно удержать кружку. Я сидел за кухонным столом и смотрел на пустую тарелку. Десять минут назад она была полна макарон с тушенкой. Я съел всё до последней крошки. Но желудок скручивало спазмом, словно я не ел неделю. Организм физически кричал от истощения. Я отрезал ломоть свежего ржаного хлеба, принесенного из кладовки, и жадно откусил...

Кованая сталь середины прошлого века — материал уникальный. В торфяных болотах она не рассыпается в труху, а покрывается плотной коркой, сохраняя свою невероятную прочность. Мой интерес в лесу сугубо профессиональный. Я ищу и вывожу тяжелый советский металлолом с заброшенных лесозаготовок. У меня подготовленный внедорожник и мощная автомобильная лебедка, способная вырвать из земли что угодно. В тот вторник я обследовал сложный рельеф за высохшим ручьем. Места глухие, забытые. Ближе к вечеру я зацепил тросом массивную раму от трелевочного трактора, глубоко ушедшую в склон оврага...

Волк рвет мясо. Медведь ломает хребет. Но никто из лесных зверей не способен перекусить стальную цепь толщиной в палец. Я понял, что на мою землю повадилось ходить что-то нездоровое, когда утром не нашел во дворе своего цепного пса. Будка была цела, ошейник лежал на земле, а тяжелая стальная цепь оказалась перебита пополам. Я поднял обрывок и долго смотрел на срез. Звенья не были перепилены или разорваны натяжением. Они были сплющены и перекушены, словно по ним ударили гигантскими кусачками по металлу...