Дмитрий RAY. Страшные истории

В ту ночь я понял простую вещь: самое страшное — не тень в коридоре. Самое страшное — когда в бумагах всё выглядит правильно. Подработка была обычной: ночная смена в маленьком помещении у ворот, чайник, связка ключей и журнал приёма-сдачи. Снаружи — белая тишина и дорога, которая зимой кажется длиннее из-за темноты. Внутри — тёплый свет лампы и чувство, что время идёт медленнее. Мне объяснили коротко: — Впиши время, распишись. И распишись за того, кто сдавал. Так принято. Фраза показалась мелкой формальностью...

Я начал замечать это из-за собаки. Пёс всегда спал у печи, но в последние ночи поднимал голову и тихо рычал в сторону окна. Не лаял, не метался — просто смотрел туда, куда я ещё не смотрел, и делал вид, что мне лучше не подходить. В первую ночь я списал всё на ветер и тени. Во вторую — на усталость. На третью я увидел. В окне дома напротив стоял человек. В полный рост. Неподвижно. Свет внутри не горел, но силуэт был виден отчётливо — темнее ночи, как вырезанный из плотной бумаги. Позы не было “случайной”: он стоял ровно, как будто его поставили так, чтобы его заметили...

Тёплый угол в доме — это как маленькая скидка от зимы. Печь топишь — всё равно по полу ползёт холод, а там, у дальнего стыка стены и шкафа, всегда мягче. Садишься — и плечи отпускает, будто кто-то тихо выключил тревогу. Хозяин, у которого я жил этой зимой, сказал про угол так же буднично, как про соль на полке: — Там суши вещи. Быстрее. Я и сушил. Носки, варежки, мокрую шапку. Всё действительно высыхало удивительно ровно — без сырого запаха, без холодных пятен. Будто угол тянул тепло не от печи, а изнутри дома...

Первыми её услышали дети. Не “увидели” и не “нашли” — услышали так, как слышат за стеной чужой разговор: вроде тихо, но слова цепляются за ухо и от этого становится тревожно. Днём была метель. Не красивая и круглая, а та, что стирает всё до белой плотности и делает мир коротким — от ворот до сарая. Дети прибежали ко мне в дом вчетвером, мокрые по колено, раскрасневшиеся от мороза. — Там кто-то говорит, — выпалил самый старший. — Где? — В сугробе. У дороги. Прямо за забором. Я хотел списать на ветер: зимой слух обманывается легко...

Первый свист я почувствовал кожей — так бывает в метель, когда воздух становится плотным, а тишина такая, что любой звук ложится на неё, как тонкая нитка. Свист был короткий и сухой, без мелодии. Не “позывной” и не песня — скорее команда. Странно было другое: после него в голове вспыхнуло спокойное желание открыть дверь. Не проверить, не выглянуть — просто открыть, будто так “правильнее”. Я вышел в сени, дёрнул ручку, убедился, что всё закрыто, и вернулся к печи. Зимой выживает тот, кто держится за простые действия: дрова, чайник, тёплая ладонь на кружке...

Он появился в день, когда мороз был сухой, а снег скрипел так, будто под ногами не дорожка, а тонкое стекло. Пришёл пешком. Сумка через плечо — узкая, аккуратная. Из таких обычно достают инструмент, но у него звякало не железо, а что-то деревянное, лёгкое. — Мастер, — сказал он тем, кто вышел посмотреть. — По оградам. По табличкам. По порядку. Слово “порядок” прозвучало у него не как важность, а как удовольствие. Место у нас небольшое: если кто-то чужой вошёл в ритм, об этом знают быстро. К вечеру...

Про запрет мне сказали как о простой технике безопасности — без страшилок и без театра. — В бане зимой не считай вслух, — предупредил хозяин дома. — Особенно до десяти. Он сказал это так же спокойно, как “не лей сразу много воды на камни”. — Почему? — спросил я. — Потому что баня любит порядок, — ответил он. — А “десять” — это когда порядок закрывается. Я усмехнулся. Я люблю считать: вдохи, шаги, минуты. Когда вокруг тишина, цифры держат голову ровно. День был морозный, тихий. Снег лежал плотной коркой, звуки уходили в белое...

Я понял, что сбился, когда снег перестал быть снегом и стал стеной. До этого всё было привычно: зимняя колея, редкие ориентиры, тёмная дорога. А потом — один порыв, второй, и белое вокруг стало плотным, как если бы кто-то стёр мир ластиком. Машину я посадил в сугроб без подвигов. В такую погоду “побороться” можно только с собственным упрямством. Телефон показал ноль связи и быстро остыл вместе со мной. Я вышел, захлопнул дверь и пошёл вдоль колеи — единственное правило, которое реально работает в белом: держись того, что уже проложено...

Первый раз он появился днём — в час, когда в подъезде ещё не тишина, но уже и не суета. Стоял у доски объявлений, будто искал там не новости, а правильную строку. На нём было светлое пальто без единого пятна. Не “нарядное” — просто слишком чистое для подъезда, где всегда кто-то задел стену пакетом, оставил мокрый след, уронил песок с ботинка. В руках у него была папка. Из таких папок не достают бумажки — из них достают решения. — Вы к кому? — спросил я автоматически. Чужих у нас видно сразу: не тем, что они “не наши”, а тем, что они смотрят не по сторонам, а внутрь...

Лифт у нас был самый обычный: лампа тусклая, зеркало с царапиной, кнопки тугие — нажимаешь не пальцем, а терпением. Поэтому, когда он впервые поехал сам, мне не захотелось верить в мистику. Я просто понял: у него появился режим, который не для нас. В 00:07 я вышел в коридор, нажал вызов. Кабина приехала быстро и… не открылась. Как будто “не распознала” меня. На табло вместо цифр горела тонкая ровная полоска — будто лифт поставил кому-то подчёркивание. Я нажал ещё раз. Ноль. И лифт поехал. Мягко, почти без звука...

Дом я купил поздней осенью. Обычный крепкий сруб на отшибе, каких много в наших краях. Прежние хозяева перебрались в город, оставив всё как есть: мебель, посуду и огромную кирпичную печь, занимавшую добрую половину кухни. Печь была сердцем дома — грела долго, держала тепло сутки. Первые две недели я жил спокойно. Делал мелкий ремонт, конопатил щели. Странности начались, когда ударили серьезные морозы, и я стал закрывать заслонку трубы пораньше, чтобы жар не вылетал в небо. Первым звоночком стала пропажа инструментов...

Бизнес у меня простой и циничный: я скупаю убитое жилье, делаю быстрый косметический ремонт и перепродаю с наценкой. Никакой романтики, только смета, сроки и маржа. Этот дом в частном секторе висел на продаже полгода. Цена — ниже плинтуса, практически по стоимости земли. Риелтор при показе мялся, отводил глаза и бормотал что-то про «специфическую прошлую хозяйку». Мне было плевать. Фундамент целый, трещин в кладке нет, газ подведен. А то, что бабка-хозяйка была местной сумасшедшей или знахаркой — это на качество штукатурки не влияет...