Дмитрий RAY. Страшные истории

Соседка моя, бабка Акулина, жила через забор. Вредная старуха была. Молчаливая, сухая, как жердь. Нос крючком, глаза маленькие, колючие, из-под платков всегда зыркают. С местными не водилась, собак не держала. Только кур да огромного хряка-производителя в сарае. Зима в тот год выдалась лютая. Снегу навалило по крыши, морозы давили под сорок. В такую погоду даже воздух звенит, и дышать трудно — ноздри слипаются. Но у меня беда случилась — повадился кто-то кур таскать. Каждую ночь — минус одна несушка...

Я люблю зимний лес за честность. Здесь нельзя спрятаться. Любой, кто прошел, оставляет след. Снег — это летопись, которую невозможно подделать. Так я думал до прошлой субботы. Я ушел на лыжах с самого утра. Погода стояла звенящая — минус пятнадцать, солнце, полный штиль. Маршрут знакомый: десятка по просеке, поворот у Лысой горы и обратно к базе. Но у Лысой горы я решил срезать. Там была старая охотничья лыжня, которая уходила в густой ельник. Я знал, что она делает крюк и выходит к реке. Встал на неё...

В деревне зимой ночь наступает рано. В четыре уже сумерки, в пять — хоть глаз выколи. За окнами только черная пустота огорода да ветер свистит в печной трубе. Я живу один, на самом краю. Привык к тишине. В тот вечер метель разыгралась не на шутку. Снег лупил в стекла сухой крупой, дом вздрагивал. Я уже собирался гасить свет, когда услышал звук. Тук. Мягкий, глухой удар в оконное стекло. Будто снежок бросили или ветка хлестнула. Я замер. Деревьев у окна нет. Кому там стучать? Тук-тук. Настойчивее...

Дед Матвей начал готовиться к смерти сразу после новогодних праздников, в канун Крещения. Он не болел. В свои восемьдесят два он колол дрова так, что березовые чурки разлетались со свистом, и ел за двоих. Но однажды утром он просто пошел в мастерскую, выбрал лучшие сосновые доски, которые сушил на сквозняке лет десять, и начал пилить. — Зачем, деда? Рано ведь, — спросил я, глядя на гору опилок. — Пора, внучок, — буркнул он, прищурив глаз и проверяя ровность доски. — Земля стынет. И мне пора о доме подумать...

Хутор наш стоит на отшибе, у самого леса. Зимой тут так заметает, что до соседей неделю не докричишься. В тот вечер я сильно припозднился с делами. Пока дрова колол, пока снег кидал — на часах уже за полночь перевалило. Бабка моя, покойная, всегда наказывала: «После двенадцати в баню ни ногой. До полуночи люди моются, а после — Хозяин парится. Четвертый пар — для чертей». Я в эти сказки не верил. Я мужик взрослый, тридцать лет, вахтовик, не из пугливых. Мне бы копоть смыть да спать лечь. Растопил жарко...

Бабка Нюра, ведьма местная, померла в самые крещенские морозы. Деревня выдохнула с облегчением. Боялись её все: и собаки, которые замолкали, когда она проходила мимо, и мужики, и даже местный участковый. Говорили, глаз у неё черный, а слово — тяжелое, как крышка гроба. Родственники — племянники из города — приехали быстро. На похоронах не плакали, только зябко кутались в дорогие пуховики да поглядывали на часы. Дом заколотили в тот же день: окна крест-накрест горбылем, дверь на огромный амбарный замок...

Я заблудился банально. Решил срезать путь на снегоходе через старую просеку. «Буран» заглох посреди глухого ельника, когда солнце уже касалось верхушек деревьев. Свеча сгорела, запасной не было. Связи — тоже. Мой друг Леха остался ждать меня у развилки в джипе, километрах в пяти отсюда. Мы договорились: если я не вернусь через полчаса, он пойдет мне навстречу по следу. Это была моя ошибка. И его приговор. Я пошел пешком, но через час началась метель. Пурга закрутила так, что следы замело мгновенно...

Зимняя федеральная трасса — это черная кишка, проложенная через бесконечную белую пустыню. Я ехал уже двенадцать часов. Глаза слипались, во рту был кислый привкус дешевого энергетика. Адская смесь кофеина и сахара свое дело сделала: спать перехотелось, но мочевой пузырь грозил лопнуть. До ближайшей АЗС было километров сорок. Не дотерплю. Я сбросил скорость, высматривая «карман» или хотя бы широкий съезд. Свет фар выхватил разрыв в сплошной стене елей. Съезд для лесовозов. Нечищеный, заваленный снегом, но для моего кроссовера сойдет...

Витька умер глупо. Не геройски. Он работал сторожем на заброшенной лесопилке в тридцати километрах от города. Работа «не бей лежачего»: сиди в утепленном вагончике, топи буржуйку, раз в час обходи периметр. В ту ночь ударило минус тридцать восемь. А у Витьки, как назло, сердце прихватило. Врачи сказали — мгновенная остановка. Он вышел покурить на крыльцо в одной тельняшке, сел на ступеньку и... остыл. Нашли его только утром, уже «стеклянного», покрытого инеем. Я приехал на лесопилку через девять дней...

Похороны в феврале — это испытание на прочность. Земля мерзлая, копатели злые, водка на поминках ледяная, даже если стоит в тепле. Бабушку Нину хоронили на третий день, как положено. Я до сих пор помню этот тошный запах в квартире: смесь ладана, еловой хвои и въевшегося в обои корвалола. Зеркала были завешаны простынями, но ткань на трюмо в прихожей постоянно сползала, открывая мутный, пыльный угол стекла. Когда гроб стоял в зале на табуретках, тетка Люда — мамина старшая сестра — всё суетилась вокруг...

В три часа ночи квартира перестает быть домом. Она становится коробкой из бетона, подвешенной в черной пустоте спального района. Я лежал на диване, уткнувшись в телефон. Бессонница была моим личным проклятием. Глаза слезились от яркого экрана, но я продолжал листать ленту рекомендаций. Алгоритмы сегодня сошли с ума: подсовывали мне странные заметки из паблика с названием «Черновики реальности». У него было всего три подписчика. Заголовок последней заметки зацепил: «Наблюдатель». Я открыл текст. "Объект лежит на спине...

Наш дом — типичная девятиэтажная «панелька» серии II-18 — всегда пах старостью и сыростью. Но эпицентром вони была труба. Вертикальная асбестовая артерия, пронизывающая этажи, как гнилой кишечник. Я живу на пятом. Золотая середина. Я слышу, как мусор летит сверху, набирая скорость, и как он глухо шлепается внизу. Гравитация работала безотказно. До прошлой среды. В ту ночь стоял жуткий ноябрьский холод. Ветер выл в вентиляции, а батареи были едва теплыми. В 03:14 меня разбудил звук. Он доносился не с улицы, а из прихожей...