Дмитрий RAY. Страшные истории

Я приехала на девятый день, не раньше - раньше с работы не отпустили, а живу я за тридевять земель от родного порога. Всю долгую дорогу у меня ныло сердце об одном: как я найду мать. Она в отце сорок лет души не чаяла, ходила за ним, как за малым дитём, и я боялась, что смерть его её попросту подкосит - что застану я дома живой труп. А застала - поющую. Мать встретила меня на пороге румяная, тихая, ясная, будто и не хоронила никого. В избе жарко натоплено, пахнет пирогами, на столе - два прибора...

Отцовский стул во главе стола я хотела убрать в первый же вечер, как вернулась. Не смогла. Рука не поднялась. Так он и остался стоять - тяжёлый, с продавленным по-хозяйски сиденьем, будто человек только что встал и вот-вот вернётся. Человек, которого я не видела семь лет и с которым так и не поговорила. Мы рассорились насмерть, когда я уезжала. Мать к тому времени уже год как лежала на погосте, и отец после неё весь высох, окаменел, слова доброго из него не выжмешь. А я была молодая, злая, хотела жить, а не киснуть в глухой деревне...

Медяки я выторговал на осенней ярмарке, под вечер, и радовался, дурак, удачной сделке. Я скупщик. Хожу по ярмаркам да деревням, беру старую медь, битую утварь, что кому без надобности, - потом перепродаю. Дело нехитрое, кормит. Глаз у меня намётанный: где стоящее, где хлам. А тут подошёл парнишка. Молодой, дёрганый, глаза бегают, в руке узелок. Развернул - горсть старых медяков, зелёных от времени. «Бери, дядя, за сколько дашь, только бери». И цену назвал - смех, вдвое ниже меди. Я и обрадовался: бывает же дуракам счастье...

Расскажу, братцы, как меня один раз чуть не оставили жить в мёртвой деревне. И знаете, что страшнее всего? Что я сам едва не остался. По доброй воле. Потому нет ничего опаснее, чем тепло, когда ты замёрз и один. Возвращался я по осени пешим ходом, дальней дорогой. Отбился от попутчиков, заплутал в перелесках, а тут пал туман - густой, молочный, осенний, хоть ложкой ешь. В двух шагах ничего не видать. Промок я, продрог, устал до костей, и так мне сделалось тоскливо, братцы, - один в тумане, ни огонька, ни голоса, и дом далеко-далеко...