Дмитрий RAY. Страшные истории

Зимой на хутор «Глухой» никто не суется. Три дома посреди леса, до ближайшей жилой деревни — десять километров грейдера. Я бы и сам не поехал, если бы не звонок. Позвонил Степаныч, единственный мой сосед, который там иногда зимует. Голос был глухой, с треском, будто через вату пробивался. Сказал: «Мишка, у тебя ветром конек на крыше сорвало. Приезжай, а то снегом чердак завалит, сгниет всё». И связь оборвалась. Я матерился, но собрался. Дом родительский, жалко. Добрался к обеду. Мороз стоял злой — минус тридцать...

Лес зимой умеет хранить секреты, но иногда он их выплевывает. Я живу на дальнем кордоне, охочусь, бью пушнину. Жизнь бедная, суровая. Каждая копейка на счету. В тот день я проверял капканы в овраге «Гнилой ручей». Место гиблое, там даже в мороз вода под снегом хлюпает. Собака моя, лайка Туман, вдруг вздыбила шерсть и зарычала на сугроб у поваленной осины. Я подошел, копнул лыжей. Из-под снега торчал угол. Черная кожа. Дорогая, крокодиловая, наверное. Я разгреб снег руками. Чемодан. Старый, массивный дипломат...

Зимой деревня вымирает, превращаясь в белую пустыню. На нашей улице жилых домов осталось два: мой и бабы Нюры, через забор. Нюру схоронили три дня назад. Сердце. Мороз стоял лютый, минус тридцать пять. Землю на кладбище долбили ломами. Я помог племяннику заколотить окна, перекрыл газ, выкрутил пробки на счетчике, и мы уехали. Дом остался стоять черным зубом посреди снега. Первую ночь было тихо. А на вторую я увидел свет. Вышел покурить на крыльцо в час ночи. Глянул через забор — а в кухне у Нюры окно светится...

Зимняя федеральная трасса выматывает. Особенно ночью, когда фары выхватывают из темноты только снежные вихри и грязные отбойники. Вокруг — тайга, черная и бесконечная. Я дальнобойщик. Мой дом — кабина тягача, моя семья — рация. В тот рейс я шел пустым на Север. Мороз давил под тридцать пять, солярка густела, печка гудела на пределе, но голод был сильнее холода. Я не ел сутки. Придорожные кафешки уже закрылись, а жевать сухари сил не было. На длинном тягуне, у поворота на глухую деревню, я увидел её...

Тайга зимой ошибок не прощает, но еще меньше она прощает любопытства. Я работаю линейным обходчиком на высоковольтной линии «Север-500». Мой участок — сто километров просеки через глухой ельник. Работа для одиночки: идешь на широких охотничьих лыжах, смотришь на провода, слушаешь гул. Если изолятор пробило или дерево упало — вызываешь бригаду. В тот день я проверял «квадрат 12». Датчики на подстанции показали падение напряжения. Мороз стоял крепкий, градусов тридцать пять. Лес звенел. Я нашел место аварии через два часа...

Работа ночного скотника на ферме — это не романтика. Это запах прелого силоса, влажное тепло от сотен тел и гулкая тишина ангара, которую нарушает только жевание и вздохи. Я работал на комплексе «Заря» второй год. Работа простая: раздать сено, проверить поилки, убрать навоз. Платили вовремя, а что ночами не спишь — так я привык, в охране раньше служил. В моем ведении был сектор МРС — мелкий рогатый скот. Козы. Животные они умные, но с дурным характером. Особенно производитель — огромный зааненский козел по кличке Граф...

Зимняя трасса — это место, где жизнь измеряется градусами на термометре и литрами бензина. Здесь свои законы, главный из которых: видишь человека на обочине — тормози. Иначе грех на душу возьмешь, и сам потом не доедешь. Я шел с рейса на своем «Патриоте». Машина подготовленная, теплая, печка жарит так, что можно в одной футболке сидеть. За бортом — минус тридцать пять. Вокруг степь, редкие лесополосы и ни одного огонька до самого горизонта. Луна висит как прибитая, свет мертвенно-бледный, тени резкие...

Зима в деревне — это не картинка с открытки. Это черно-белая тоска, сугробы по пояс и тишина, от которой звенит в ушах. Я живу тут всю жизнь. Сорок лет баранку крутил на лесовозе, теперь на пенсии. Хозяйство небольшое: куры, дрова, печь. Интернета нет, телевизор ловит два канала, да и те с рябью. Единственная живая душа рядом — Полкан. Огромная помесь алабая с дворнягой. Пес суровый, но свой. Я его щенком с лесосеки привез, выкормил. Он за меня любого порвет, я это знал точно. Полкан жил вольно, цепи не знал, двор охранял на совесть...

Я вернулся с вахты позавчера. Полгода на Ямале, на буровой, где кроме железных вышек и бесконечного снега ничего нет. Денег заработал, дом в деревне подлатал, думал — отосплюсь в тишине. Дом у меня крепкий, батя строил. Стены в два бревна, печь русская, окна — тройной стеклопакет. Вокруг — лес стеной и пара соседей-дачников, которые зимой нос на улицу не кажут. Глушь. Живу один. Маму похоронил три года назад. Жены нет — не выдерживают городские бабы мой график, а деревенских я и сам не хочу. В ту ночь мороз давил под сорок...

Зимний поселок в межсезонье — это идеальная модель пустоты. Я жил здесь третий месяц, в добротном кирпичном доме, скрываясь от городской суеты. Вокруг — ни души, только снежные шапки на заборах и черные пики елей. Тишина такая плотная, что слышно, как кровь шумит в ушах. Моим единственным соседом и охранником был Гром — ротвейлер весом под шестьдесят килограммов. Пес серьезный, не склонный к истерикам. Если Гром спал — значит, мир в порядке. В ту ночь мороз опустился ниже тридцати. Воздух за окном...

Наш вахтовый поселок стоял посреди белого безмолвия, как ржавый гвоздь, вбитый в лед. Глухомань, где до ближайшего жилья триста километров по зимнику, который заметает за час. Нас было двадцать человек. Буровики, механики, разнорабочие. График жесткий: двенадцать часов смена, двенадцать — сон. Единственная радость — столовая. Повар, дядя Боря, огромный мужик с руками, похожими на окорока, готовил сносно. Макароны по-флотски, борщ, гуляш. Всё жирное, калорийное, чтобы организм держал тепло. Но неделю назад снабжение сорвалось...

Зимняя дорога не прощает ошибок. Но еще меньше она прощает самоуверенности. Я знал этот маршрут наизусть. Срезка между районами, сорок километров через густой смешанный лес. Дорогу чистили редко, но на моем полноприводном «Дастере» я проскакивал там и в снегопады. В тот вечер мороз ударил резко, как пощечина. Температура за час упала с минус десяти до минус двадцати восьми. Небо вызвездило, луна висела огромным желтым прожектором, заливая лес мертвенным светом. Машина встала ровно на середине пути, в низине у ручья...