Дмитрий RAY. Страшные истории

Зимой на заброшенных хуторах тихо. Снег лежит нетронутый, окна домов заколочены, только ветер свистит в печных трубах. Я люблю такие места. Ищу старое железо, монеты, утварь. Хобби такое. В тот раз я нашел сундук. Обычный, окованный железом, в подполе сгнившей избы. Внутри — тряпье, труха. И он. Гребень. Он лежал поверх истлевшей рубахи, словно его положили вчера. Сделан из кости. Тяжелый, гладкий, желтоватый, как старая слоновая кость. На спинке резьба — переплетенные корни и звериные морды. Странно, но он был чистым...

Зимняя тайга не терпит суеты. Здесь каждый звук — как выстрел. Я, охотник с двадцатилетним стажем, лежал в засидке у Соленого ручья уже третий час. Ноги в унтах затекли, мороз пробирался под тулуп, но я не шевелился. Я ждал Зверя. Огромный волк-одиночка повадился ходить к зимовью. Хитрый, наглый. Он не боялся запаха железа и дыма. Он воровал припасы, драл собак, но в капкан не шел. Сегодня я его перехитрил. Я выложил приваду — кусок оленины — и ждал. Луна светила ярко, как прожектор. Тени от елей лежали на снегу черными крестами...

Я живу в дедовском доме на краю поселка. Места глухие, лес стеной, до соседей не докричишься. В крещенские морозы случилось худшее, что может быть зимой: печь «встала». Я проснулся в три ночи от головной боли. В избе стоял сизый туман. Угар. Дым не уходил в трубу, а валил обратно через кольца плиты. Я распахнул дверь, выстужая хату. Глянул на трубу снаружи — дымка нет. Забилась. Сажа обвалилась? Кирпич выпал? Или птица залетела? На улице минус тридцать пять. Если до утра не прочищу — разморожу систему отопления, лопнут трубы, и дом станет нежилым склепом...

От Ленки я вышел в третьем часу ночи. Засиделись за разговорами, чай пили, время не заметил. Мороз стоял лютый — минус тридцать. Воздух густой, колючий, каждый вдох обжигает ноздри. Идти мне до дома — километра полтора через частный сектор. Вокруг тишина мертвая. Собаки по будкам попрятались, окна темные. Только снег под ботинками скрипит громко, как пенопласт по стеклу. Хрусть. Хрусть. Впереди был перекресток. Пересечение улицы Лесной и Овражной. Я еще издали заметил неладное. Обычно там фонарь горит, желтый такой, старый...

Зима на мехдворе — это не сказка. Это срок. Снега по крышу, солярка густеет на лету, а тишина такая, что звон в ушах стоит. Я, Николай, работаю на «Кировце». Техника мощная, но капризная, требует уважения и крепкой руки. В несезон я на базе живу, сторожу, да движки перебираю. Скучно одному, врать не буду. Раньше Димка заходил, сменщик мой. Мировой мужик, только бесхарактерный. Неделю назад Димка пропал. Пошел в магазин в райцентр пешком через поле — и как в воду канул. Участковый искал, да без толку — метели следы за пять минут стирают...

Зимой на хутор «Глухой» никто не суется. Три дома посреди леса, до ближайшей жилой деревни — десять километров грейдера. Я бы и сам не поехал, если бы не звонок. Позвонил Степаныч, единственный мой сосед, который там иногда зимует. Голос был глухой, с треском, будто через вату пробивался. Сказал: «Мишка, у тебя ветром конек на крыше сорвало. Приезжай, а то снегом чердак завалит, сгниет всё». И связь оборвалась. Я матерился, но собрался. Дом родительский, жалко. Добрался к обеду. Мороз стоял злой — минус тридцать...

Лес зимой умеет хранить секреты, но иногда он их выплевывает. Я живу на дальнем кордоне, охочусь, бью пушнину. Жизнь бедная, суровая. Каждая копейка на счету. В тот день я проверял капканы в овраге «Гнилой ручей». Место гиблое, там даже в мороз вода под снегом хлюпает. Собака моя, лайка Туман, вдруг вздыбила шерсть и зарычала на сугроб у поваленной осины. Я подошел, копнул лыжей. Из-под снега торчал угол. Черная кожа. Дорогая, крокодиловая, наверное. Я разгреб снег руками. Чемодан. Старый, массивный дипломат...

Зимой деревня вымирает, превращаясь в белую пустыню. На нашей улице жилых домов осталось два: мой и бабы Нюры, через забор. Нюру схоронили три дня назад. Сердце. Мороз стоял лютый, минус тридцать пять. Землю на кладбище долбили ломами. Я помог племяннику заколотить окна, перекрыл газ, выкрутил пробки на счетчике, и мы уехали. Дом остался стоять черным зубом посреди снега. Первую ночь было тихо. А на вторую я увидел свет. Вышел покурить на крыльцо в час ночи. Глянул через забор — а в кухне у Нюры окно светится...

Зимняя трасса выматывает. Вокруг — тайга, черная и бесконечная. Я дальнобойщик, мой дом — кабина, моя семья — рация. В тот рейс я шел пустым на Север. Мороз минус тридцать пять, голод дикий — сутки не ел, кафе закрыты. На повороте к глухой деревне увидел свет. Бочка с огнем. Рядом — бабка в пуховом платке. На санках табличка: «ДОМАШНИЕ ПЕЛЬМЕНИ. ЗАМОРОЗКА. СВОЕ ХОЗЯЙСТВО». Я тормознул. Желудок скрутило. — Мать, не холодно? — Привычная я, сынок. Бери, последние. Мясо свежее, мягкое. Я купил пакет, не глядя...

Тайга зимой ошибок не прощает, но еще меньше она прощает невежества. Я работаю электромонтером-линейщиком на ВЛ-500 «Северная». Пятьсот киловольт. Это не просто розетка, это река энергии, которая гудит над головой так, что пломбы в зубах вибрируют. Мой участок — сто километров просеки. Обычно мы ходим бригадой, но в тот день я пошел один на лыжах проверить «квадрат 12» — диспетчер сообщил о «пляске» проводов и утечке, но автоматика линию не отключала. Значит, обрыва нет. Есть что-то другое. Мороз давил под тридцать...

Работа ночного скотника на ферме — это не романтика. Это запах прелого силоса, влажное тепло от сотен тел и гулкая тишина ангара, которую нарушает только жевание и вздохи. Я работал на комплексе «Заря» второй год. Работа простая: раздать сено, проверить поилки, убрать навоз. Платили вовремя, а что ночами не спишь — так я привык, в охране раньше служил. В моем ведении был сектор МРС — мелкий рогатый скот. Козы. Животные они умные, но с дурным характером. Особенно производитель — огромный зааненский козел по кличке Граф...

Зимняя трасса — это место, где жизнь измеряется градусами на термометре и литрами бензина. Здесь свои законы, главный из которых: видишь человека на обочине — тормози. Иначе грех на душу возьмешь, и сам потом не доедешь. Я шел с рейса на своем «Патриоте». Машина подготовленная, теплая, печка жарит так, что можно в одной футболке сидеть. За бортом — минус тридцать пять. Вокруг степь, редкие лесополосы и ни одного огонька до самого горизонта. Луна висит как прибитая, свет мертвенно-бледный, тени резкие...