А как бы поступили Вы?

Виктор Сергеевич стоял у аптеки на Ивантеевской улице, когда женщина впереди вдруг пошатнулась и тяжело осела прямо на тротуар. Пакет выскользнул у неё из руки, ударился об асфальт, и апельсины раскатились в разные стороны, прямо под ноги прохожим. Люди вздрогнули, обернулись, кто-то даже ахнул. Но почти все тут же начали обходить её стороной, по широкой дуге, как обычно обходят неприятность, в которую не хочется вляпаться. Молодой парень с самокатом уже вытащил телефон и поднял его перед собой. По тому, как он держал руку, было ясно: не скорую собирается вызывать, а снимать видео для соцсетей...

Он вошёл в купе ближе к полуночи и сразу занял всё пространство. Пахло коньяком, табаком и той наглой расслабленностью, которая бывает у людей после нескольких рюмок. В Москву я ехала ночным поездом. День выдался тяжёлый: работа, неприятный разговор, усталость. На коленях лежала папка с бумагами, под столиком стоял маленький чемодан. До его появления казалось, что дорога пройдёт спокойно. Мужчина бросил сумку на своё место, сел напротив и посмотрел поверх запотевших очков. – Не против? А то вдвоём веселее...

Анна Семёновна остановилась у стеклянной двери и поправила воротничок. В старой сумочке, потёртой по углам, лежали Витькины документы: паспорт, аттестат, справка из техникума. И ещё одна книжечка, которую она доставать не собиралась. Витька был сыном Гали, соседки с пятого этажа, тихой, вечно уставшей женщины, которая всё тянула на себе. Утром она прибежала к Анне Семёновне заплаканная, сбивчиво сказала, что Витьку увезли из магазина разбираться из-за какой-то кражи. А он в это время был у неё дома...

Пока они не перешли черту, он просто молчал. Сидел у стены главного входа вокзала, подтянув к себе старого пса, и смотрел куда-то мимо троих парней, что уже крутились рядом, чуя лёгкую добычу. Вечер был мокрый. Октябрь, морось, плитка у входа блестела, как рыбья чешуя. Пассажиры выходили из дверей и сразу ныряли под зонты, под капюшоны, под телефонные экраны. Никто никого не замечал. Виктору Семёновичу было пятьдесят восемь. Сидел он на своём обычном месте, у бетонного выступа, где не так сильно задувало...

Маршрутка затормозила так резко, что сумка у бабушки во втором ряду слетела с колен. Водитель обернулся через плечо и ткнул пальцем в старика у окна: – Я сказал выходи, дед! Приехали. За окном было поле. Серое октябрьское поле с полосой тумана над бороздой и далёким столбом на горизонте. До ближайшего посёлка – километра четыре. До города, куда все ехали, – ещё двенадцать. Старика звали Иван Степанович. Пальто на нём было из тех, что покупают один раз в жизни: добротное, тёмно-синее, с деревянными пуговицами...

Баба Тоня считала кур каждое утро, как другие люди считают деньги после пенсии. Шесть мисок. Шесть рыжих спин. Шесть знакомых клювов у корыта. Она по привычке считала их пальцем, двигая им в воздухе от одной к другой. И в то утро на шестой курице палец вдруг уткнулся в пустоту. Она пересчитала ещё раз. Потом третий. Нет, не померещилось. Пеструхи не было. На траве у калитки лежало серое перо, а на верхнем гвозде забора болтался крошечный синий лоскуток. Баба Тоня прищурилась, подцепила его ногтем и ничего не сказала...

Артём услышал этот окрик в тот момент, когда повернулся к жене, чтобы передать бутылку минералки, которую только что взял с полки. Сиплый, громкий голос за её спиной рявкнул: - Чего встала, корова? Проход загородила! Тот вечер не предвещал ничего особенного. Обычная «Пятёрочка» в спальном районе, суббота. Они с Аней закупались на выходные. Артём только приехал с тренировки, мышцы приятно ныли, в голове – пустота и спокойствие. Кондиционеры в магазине гудели, как пчёлы, полы блестели от свежей швабры и пахли хлоркой...

Кассирша Люда потянулась к кнопке вызова охраны, но палец замер на полпути. Двое мужчин у прилавка даже не смотрели в её сторону - они разглядывали очередь так, будто та существовала для кого-то другого. Суббота. Половина девятого вечера. Магазин «Пятёрочка» на углу Ленина и Мира, тот самый, где вечно одна касса из трёх работает. Люда стояла за этой единственной кассой уже девятый час подряд. Смена у неё заканчивалась в десять, ноги гудели, а очередь тянулась мимо стеллажа с крупами. Человек двенадцать...

Во вторник в шесть утра я стояла у окна кухни с остывающим кофе и смотрела на свою машину. Точнее, на капот своей машины - всё остальное пряталось за серебристым «Лексусом» соседа из четвёртой квартиры. Никита Петрович. Пятьдесят с чем-то, лысина, рубашка в клетку. Мужчина, который искренне считал, что двор - его личная собственность. Это случилось уже не в первый раз. И даже не в пятый. За последний год он перегораживал мне выезд раз двенадцать - я считала. Всегда одна и та же песня: звонишь в домофон,...

Лёшка даже не заплакал сразу. Стоял посреди двора, прижимая к себе разорванную руку, и смотрел на мать круглыми, белыми от шока глазами. Кровь текла между пальцев. Капала на асфальт. Марина бросила пакеты с продуктами и рванулась к сыну. - Мама, она меня укусила, - прошептал он. И только тогда заревел, захлёбываясь, по-детски, навзрыд. Марина задрала рукав его куртки. Четыре рваных следа от клыков. Глубокие, с лоскутами кожи. Шестилетний ребёнок, тридцать два килограмма, против взрослого стаффордширского терьера...

Участковый положил трубку и даже не извинился. Просто сказал: «Разбирайтесь сами, Геннадий Палыч, у нас людей нет». И гудки. Геннадий сидел в подсобке своего ларька на Кузнецовской и смотрел на телефон. Аппарат молчал. Помощи не будет. Вчера приходили трое. Молодые, наглые, в кожанках. Старший - лет двадцати пяти, с золотой цепью на бычьей шее - положил ладонь на прилавок и улыбнулся. Так улыбаются, когда знают: бить пока не надо. - Батя, тут такое дело. Район неспокойный, сам видишь. Стёкла бьют, товар тащат...

Лёшка Воронов упал на жёсткий пол казармы лицом вниз. Над ним стояли трое - и смеялись. Это был его четырнадцатый день в армии. Он не плакал. Не жаловался. Поднялся, вытер разбитую губу тыльной стороной ладони и молча пошёл мыть полы в каптёрке. Потому что ему «приказали». Каптёрщик Дыба - старший сержант Дыбенко - развалился на стуле и наблюдал, как новобранец возит тряпкой. - Чище три, дух. Ты тут не в санатории. Лёшка тёр. Молча. Сжимая зубы так, что скулы белели. Ему было двадцать. За плечами - два года строительного колледжа и разряд по боксу...