Я - деревенская

Апрель в тот год был обманчивым. Солнце уже припекало так, что по улицам звенели ручьи, но по ночам землю снова сковывал колючий мороз. И именно в одно такое утро, когда иней ещё лежал бархатным покровом на земле, мама из стайки, где каждое утро кормила скотину и убирала навоз, прибежала с лицом, сияющим, как это апрельское солнце. — Оля! Света! Марта отелилась! Тёлочка! — крикнула она, ещё не войдя в сени. Мир в тот миг перевернулся. Все планы — школа, уроки, игры — мгновенно испарились. Единственным важным местом на земле стала тёплая, тёмная стайка, где жила наша кормилица Марта...

Урок географии вёл мой дед, Михаил Владимирович. Он рассказывал о полезных ископаемых Западной Сибири, чертил на доске что-то скучное про пласты осадочных пород, а мы всем классом скучали и смотрели в окна. Не потому что не интересно, а потому что за окнами творилось главное весеннее чудо — весна! С крыш капало так звонко, что перебивало голос учителя, сосульки, как хрустальные кинжалы, падали и разбивались о землю со звонким «дзынь!». Воздух был влажным, пьянящим, пахнущим оттаявшей коровьей лепёшкой, мокрыми досками и чем-то ещё не проявившимся...

Новость, которая перевернула весь мой мир, принесла Оксана, запыхавшаяся и сияющая, словно поймала само солнце. — Оль! Коля приезжает! На каникулы! Мама получила письмо! Сердце в груди сделало что-то невозможное: то ли замерло, то ли рванулось вперёд, опережая время. Приезжает! Сюда, в нашу заснеженную Суерку. Не через полгода, не «когда-нибудь», а вот-вот. Через целую неделю. Всё внутри зазвенело от счастья, такого острого, что было почти страшно. И тут же налетела паника: что надеть? что сказать? как выглядеть? Целая неделя ожидания казалась вечностью, которую нужно было как-то пережить...

Сегодня воскресенье — девочкам варенье, А мальчишкам-дуракам, толстой палкой по бокам. За окном осень плакала вторые сутки. Ныла тонкой, промозглой сеткой, затягивая небо и душу серой, тягучей ватой. В такие дни хорошо, если никуда не нужно идти — сиди себе в тепле, пей чай с малиновым вареньем и смотри, как капли, сонно скатываются по стеклу. Я прилипала лбом к холодному окну, дышала на него, чтобы запотел круглый пятачок, и сквозь мутный поток воды следила, как соседский дом расплывается, будто его стирают гигантской мокрой тряпкой...

Не успели чернила в наших новых дневниках просохнуть, не успели мы запомнить имена всех новых учителей, как жизнь внесла в расписание свои жестокие коррективы. Директор школы на линейке объявил не о каникулах, а о «Неделе помощи сельскому хозяйству». Семь дополнительных выходных. Звучало почти как праздник, но в Суерке каждый ребёнок знал — это приговор. Это означало одно: всеобщую мобилизацию на картошку. Наше поле в двадцать пять соток лежало за околицей бесконечное, как коричневое море с увядающими, поникшими волнами ботвы...

Август сжимал Суерку в тугой, золотистый кулак. Воздух стал прозрачным и звонким, по утрам на траве уже лежала холодная роса, а листья на берёзах только-только тронулись первой, едва уловимой позолотой. Лето перестало быть бесконечным. Оно стало драгоценным и хрупким, как последний леденец в коробке. Мы сидели на брёвнах у магазина, жевали калачики - созревшие семена манжетки и молча смотрели, как над полем садится огромное, медное солнце. Такое солнце бывает только в конце августа — не палящее, а ласковое, прощальное...

Август перевалил за экватор, и в воздухе, ещё знойном, уже витало горьковато-сладкое предчувствие конца не только каникул, а той особой, пыльной свободы, когда улица была главным домом. Но у этого августа был и свой, обязательный ритуал, на который мы, школьники, ворчали, но в душе даже немного любили. Летняя трудовая практика. Или попросту — отработка. Нас, учеников уже пятого класса, поделили на группы. Моя смена выпала на вторую неделю августа. Пять дней, по два часа — не труд, а так, лёгкая разминка перед учебным годом...

Лагерь кончился, оставив после себя лёгкую, сладкую грусть, как после хорошего фильма. Но пустота, которую он оставил в расписании, быстро заполнилась самым естественным для нас способом — абсолютным, ничем не ограниченным бездельем. И именно в такие моменты безделья, когда ум, отвыкший от школьных задач, начинал искать себе пищу, на сцену снова вышла Кладомания. Она не утихла после провала с водопроводной трубой, а лишь затаилась, как наш ёж под кустом, выжидая подходящего момента. Момент настал...

Лето медленно поворачивало на август. Жара стояла такая, что малина в нашем саду, обычно кисловатая, наливалась тёмно-рубиновым, приторно-сладким соком. Мы со Светкой, вооружившись банками, пробирались в самую чащу малинника — туда, где ягоды были крупнее, а тень гуще. Тишину нарушало только наше шуршание да редкое жужжание осы. Мы собирали молча, с серьёзным видом тружениц, потому что мама пообещала: после малинника можем хоть на весь день идти бегать. И тут… — Оль, — тихо, сдавленно позвала Светка...

Началась ягодная пора! В садах жимолость осыпала свои синие горьковато-кислые плоды на грядках с садовой клубникой уже призывно краснели ягодки. Еще чуть-чуть и пойдет малина, ирга, смородина. Но это всё ягоды культурные, садовые, за ними ухода много, но и отдают они сполна. А вот в лесу ягодный сезон всегда непредсказуемый. Никогда не знаешь, будет ли урожай – то засуха, то проливные дожди, то вредители всё сожрут. Но не было для меня ничего вкуснее лесной дикой земляники! В ней горечь и сладость поровну...

Наша семья всегда держала много птицы. Каждую весну дома появлялись маленькие цыплята и гусята. Обычно папа покупал инкубаторских цыплят от птицефермы. В Суерку приезжал большой грузовик с коробками полными желтых пищащих комочков. Продавали и суточных цыплят, и недельных, уже оперившихся. Хозяева заранее знали, в какой день приедет машина с птицефермы, и приходили с большими коробками. Цыплят покупали сотнями. «Легкое мясо», так называли птицу в Суерке. Цыплята доставались почти даром, грязи от них немного и кормить почти не надо – все лето на подножном корме...

«Союз нерушимый республик свободных Сплотила навеки Великая Русь. Да здравствует созданный волей народов Единый, могучий Советский Союз!» Солнечный зайчик нагло и бесцеремонно прокрался сквозь распахнутое окно, проскакал по стене с выцветшими обоями в розочку, пока не устроился на моей щеке. Он щекотал её тёплыми лапками, настойчиво вытаскивая меня из пухового плена. Я открыла один глаз. С потолка на меня смотрел толстый комар. Звуки гимна бодро звучали из радио-приемника. «Что, опять вставать? В...