Дэн | Клуб журналистики

— Ты вообще соображаешь, что творишь?! — голос Антона рванулся из горла, будто его выбило давлением, и он сам на секунду остолбенел от собственного крика. Секунду назад хлопнула входная дверь, и по бетонной лестнице ещё разносился дробный стук каблуков его матери, удаляющейся прочь. Марина стояла возле кухонной тумбы, обеими ладонями обхватив керамическую чашку так, словно та была единственной опорой во всей вселенной. Чай в ней давно превратился в холодную бурду, а кончики пальцев у неё дрожали мелкой непрекращающейся дрожью...

– Ты серьёзно сейчас? – Вадим стоял в дверях кухни, сжимая в руке телефон, будто это был пульт от ядерной бомбы. – Мать позвонила, говорит, ты ей даже чаю не предложила. Выставила за дверь, как собачонку. Что за цирк, Марин? Марина домывала сковороду, не оборачиваясь. Железная мочалка скребла по чугунку с мерзким звуком, который она ненавидела, но сейчас он был кстати – перекрывал дрожь в голосе мужа. Она знала, что разговор будет тяжелым, но не думала, что он начнется с порога, даже не дав ей снять резиновые перчатки...

— Под мою крышу — ни души. — Голос Анны прозвучал ровно, почти буднично, только пальцы, стиснувшие ручку чайника, выдавали напряжение. — Ни единой посторонней души. Точка. Дмитрий отложил телефон, в который до этого пялился уже минут пятнадцать, делая вид, что читает рабочую почту. Он ожидал спора, привычного, затяжного, со слезами и аргументами про «человечность». Но эта спокойная, отлитая в бетон формулировка выбила у него почву из-под ног. — Постой-ка. — Он натянуто хохотнул. — Посторонней? Это же Ирка, моя родная сестра...

— Ты правда думал, что я ни сном ни духом? — голос Лены звучал глухо, будто из-под толщи воды, но в нём не было истерики, лишь усталая, вымороженная злость. — Серьёзно полагал, что я настолько дура? Что я не чуяла, как от тебя несёт чужими духами, даже когда ты «с работы»? Кухня тонула в февральских сумерках — грязновато-сизых, словно разведённая в банке акварель. На подоконнике сиротливо стояла кружка с засохшей чайной гущей, забытая там, кажется, с прошлых выходных. Над плитой гудел вытяжной вентилятор, старый, дребезжащий, и этот звук действовал на нервы похлеще любой капели...

— Ты мне объясни нормально: тебе я нужен или тебе нужна моя квартира? — голос у Анатолия Степановича дрогнул, но он не дал себе сорваться на крик. — Скажи прямо, Лена. Я старый, я выдержу. — Папа, ты чего… — Лена в трубке зашуршала чем-то, будто быстро искала слова, как сдачу в кошельке. — Как ты можешь так говорить? — Легко. Три года молчать — вот это, оказывается, можно. А теперь ты звонишь, как будто мы вчера чай вместе пили. — Я не молчала три года… — Не ври. — Он глянул на календарь на холодильнике: февраль, серый, слежавшийся, с жирной дорожкой грязи от ботинок у порога...