Дэн | Клуб журналистики

— Ты мне объясни нормально: тебе я нужен или тебе нужна моя квартира? — голос у Анатолия Степановича дрогнул, но он не дал себе сорваться на крик. — Скажи прямо, Лена. Я старый, я выдержу. — Папа, ты чего… — Лена в трубке зашуршала чем-то, будто быстро искала слова, как сдачу в кошельке. — Как ты можешь так говорить? — Легко. Три года молчать — вот это, оказывается, можно. А теперь ты звонишь, как будто мы вчера чай вместе пили. — Я не молчала три года… — Не ври. — Он глянул на календарь на холодильнике: февраль, серый, слежавшийся, с жирной дорожкой грязи от ботинок у порога...

— Саня, ты вообще соображаешь, что ты творишь?! — Вадик встал поперёк лифта, как шлагбаум, и кнопку “закрыть” держал пальцем, чтоб Саша не уехал вниз. — У меня тёща чуть скорую не вызвала! — Вадик, убери руку, — Саша попытался отодвинуть его плечом. — У меня пакеты, я с работы. Ты чего орёшь с утра? — “Чего”! — Вадик аж побагровел, нос красный, глаза злые, как после ночной смены. — В субботу ночью у вас такие стоны были, что весь подъезд слушал! Музыка, хохот, мебель скрипела — я думал, вы там полы ломаете! — Какие стоны? — Саша на секунду даже перестал дышать...

— Ты с ума сошёл, Гена? Какая “банька”? Ты там вообще берега потерял? — голос Лены в телефоне резал ухо так, будто она стояла рядом, а не в своей кухне в Подмосковье. — Лен, ты чего начинаешь? — Гена прижал трубку плечом, одной рукой пытался застегнуть куртку, другой шарил по карманам ключ-карту от номера. — Мы на объекте второй день как проклятые. Мужики предложили после смены попариться — и всё. — “И всё”, — передразнила она. — Ага. И потом “и всё” в караоке, “и всё” в такси, “и всё” до утра. Я тебя знаю...

— Спать будет в кладовке, — сказала Ира так буднично, будто обсуждала, куда поставить сушилку. — У нас тут, Кирилл, не приют. Кирилл замер с ключами в руке. Январь, мокрый снег, подъезд пахнет кошками и чужими котлетами, а у него за спиной стояла девочка в розовой шапке и с маленьким чемоданчиком, который она держала двумя руками, как щит. — Ира, ты сейчас серьёзно? — он даже не понял, почему говорит шёпотом. — Это ребёнок. — Ребёнок, — спокойно повторила Ира, снимая ботинки и ровно ставя их носками к стене...

— Не звони ему! — Галина Ивановна метнулась к Ольге так резко, будто у Ольги в руке не телефон, а спичка над газовой плитой. — Ты сейчас устроишь цирк, а потом сама же выть будешь! Ольга оттолкнула свекровь плечом, прижала трубку к уху. Гудки. Первый. Второй. Третий. Свекровь хватала воздух ртом, как бегунья после лестницы, и всё равно пыталась вцепиться в телефон. — Да что ты творишь, истеричка… — прошипела она. — Алло? — голос Игоря прозвучал привычно ровно, будто он сейчас не враньём занят, а в очереди на кассе стоит...

— Ты мне миллион должен, пап. И не надо сейчас делать лицо, как будто тебя по голове стукнули, — Антон сказал это с порога так, будто пришёл не к отцу, а в отдел претензий. Виктор Степанович ещё держал дверь рукой, не успев отойти. В подъезде тянуло мокрой штукатуркой и сырым ковриком, кто-то снизу ругался на лифт. Антон стоял на площадке в новом пальто, на лбу — раздражение, в глазах — холодная решимость. Рядом с ним — незнакомый мужчина в безупречном костюме, с кожаным портфелем. Такие обычно не ходят по чужим подъездам без нужды: им там, кажется, не хватает кислорода...

— Ты совсем ум потерял, Андрей? — Лена сказала это не «в сердцах», а так, как говорят про выброшенный на лестничной площадке матрас: без лишних эмоций, но с окончательным приговором. Андрей замер с ключом у замка, чуть повернул голову — как человек, которого окликнули на чужое имя. — Лена? Ты чего тут… — он посмотрел вниз, на пакеты у неё в руках. — Ты к маме? Она же сказала, что уехала к тёте Зое. — Я к тебе, — спокойно ответила Лена. — И не делай вид, что ты занят исключительно семейными обязанностями...

— Лиза, ты в своём уме вообще? Ирина сказала это не потому, что любила повышать голос. Она, наоборот, была из тех женщин, которые в сорок пять умеют сдерживаться так, что у окружающих создаётся ложное ощущение: «Ну, значит, всё нормально». Но сейчас нормального не было ничего. Лиза стояла в прихожей, в куртке, с телефоном в руке. У неё было то выражение, которое появляется у молодых, когда они заранее решили: «Меня всё равно не поймут». — Мам, только давай без спектакля, — устало сказала она. — Я взрослая...

— Антон, ты десять лет кого-то кормишь из нашей семьи. И сейчас ты мне всё объяснишь. Ольга произнесла это ровно, почти буднично, как: «Соль закончилась». Только в голосе было что-то такое, от чего в кухне сразу стало тесно — будто воздух свернули в жгут. Антон, ещё не успев снять куртку, застыл у порога. В одной руке — пакет с чем-то тяжёлым, в другой — телефон. Он улыбнулся по привычке, как будто дома его ждёт обычный вечер: дети у свекрови, тишина, можно поесть и поваляться. — Оль, привет… — улыбка зависла и медленно поползла вниз...

— Я тебе не домработница, Никита. Надя сказала это так, будто хлопнула дверцей шкафа — резко и без шанса на «потом поговорим». Никита замер в коридоре с ноутбуком под мышкой и наушниками на шее. На лице было то выражение, которое бывает у взрослых мужчин, когда им неожиданно напоминают, что они вообще-то взрослые мужчины. — В смысле? — он моргнул. — Мам, ты чего с утра? Я же… я просто спросил, что у нас на завтрак. — Ты не спросил. Ты сообщил. Как начальник смены: «Где у нас тут еда?» — Надя подняла чашку с кофе, как микрофон...

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — Аня прижала телефон плечом к уху и пыталась одной рукой открыть замок, другой — удержать пакет с молоком и кошачьим кормом. — Вика просто исчезла. Ис-че-зла. Как ты можешь так спокойно говорить: “Ну, бывает”? Ирина на том конце провода вздохнула так, будто у неё за спиной висел транспарант “я устала жить среди паникёров”. — Аня, я не спокойно. Я реалистично. Может, у неё батарея села. Может, уехала к матери. Может, сидит и смотрит сериал, а ты уже хоронишь человека...

— Лиза, ты не в кино живёшь. — тётя Нина даже не сняла сапоги, так и стояла в прихожей, как контролёр на входе. — Или ты разводишься, или забудь про ребёнка. Лиза застыла с мокрым пакетом из «Пятёрочки» в руке. Пакет капал на коврик, коврик уже был в пятнах от прошлой жизни, но сейчас это было неважно. Важно было то, что тётя Нина произнесла вслух то, что Лиза боялась даже в голове формулировать. Денис выглянул из комнаты. Лицо у него было такое, как будто он только что собирался сказать: «я всё исправлю», — и в последний момент передумал...