Дэн | Клуб журналистики

— Ты вообще соображаешь, что творишь?! — голос Антона рванулся из горла, будто его выбило давлением, и он сам на секунду остолбенел от собственного крика. Секунду назад хлопнула входная дверь, и по бетонной лестнице ещё разносился дробный стук каблуков его матери, удаляющейся прочь. Марина стояла возле кухонной тумбы, обеими ладонями обхватив керамическую чашку так, словно та была единственной опорой во всей вселенной. Чай в ней давно превратился в холодную бурду, а кончики пальцев у неё дрожали мелкой непрекращающейся дрожью...

– Ты серьёзно сейчас? – Вадим стоял в дверях кухни, сжимая в руке телефон, будто это был пульт от ядерной бомбы. – Мать позвонила, говорит, ты ей даже чаю не предложила. Выставила за дверь, как собачонку. Что за цирк, Марин? Марина домывала сковороду, не оборачиваясь. Железная мочалка скребла по чугунку с мерзким звуком, который она ненавидела, но сейчас он был кстати – перекрывал дрожь в голосе мужа. Она знала, что разговор будет тяжелым, но не думала, что он начнется с порога, даже не дав ей снять резиновые перчатки...

— Под мою крышу — ни души. — Голос Анны прозвучал ровно, почти буднично, только пальцы, стиснувшие ручку чайника, выдавали напряжение. — Ни единой посторонней души. Точка. Дмитрий отложил телефон, в который до этого пялился уже минут пятнадцать, делая вид, что читает рабочую почту. Он ожидал спора, привычного, затяжного, со слезами и аргументами про «человечность». Но эта спокойная, отлитая в бетон формулировка выбила у него почву из-под ног. — Постой-ка. — Он натянуто хохотнул. — Посторонней? Это же Ирка, моя родная сестра...

— Ты правда думал, что я ни сном ни духом? — голос Лены звучал глухо, будто из-под толщи воды, но в нём не было истерики, лишь усталая, вымороженная злость. — Серьёзно полагал, что я настолько дура? Что я не чуяла, как от тебя несёт чужими духами, даже когда ты «с работы»? Кухня тонула в февральских сумерках — грязновато-сизых, словно разведённая в банке акварель. На подоконнике сиротливо стояла кружка с засохшей чайной гущей, забытая там, кажется, с прошлых выходных. Над плитой гудел вытяжной вентилятор, старый, дребезжащий, и этот звук действовал на нервы похлеще любой капели...

— Ты мне объясни нормально: тебе я нужен или тебе нужна моя квартира? — голос у Анатолия Степановича дрогнул, но он не дал себе сорваться на крик. — Скажи прямо, Лена. Я старый, я выдержу. — Папа, ты чего… — Лена в трубке зашуршала чем-то, будто быстро искала слова, как сдачу в кошельке. — Как ты можешь так говорить? — Легко. Три года молчать — вот это, оказывается, можно. А теперь ты звонишь, как будто мы вчера чай вместе пили. — Я не молчала три года… — Не ври. — Он глянул на календарь на холодильнике: февраль, серый, слежавшийся, с жирной дорожкой грязи от ботинок у порога...

— Саня, ты вообще соображаешь, что ты творишь?! — Вадик встал поперёк лифта, как шлагбаум, и кнопку “закрыть” держал пальцем, чтоб Саша не уехал вниз. — У меня тёща чуть скорую не вызвала! — Вадик, убери руку, — Саша попытался отодвинуть его плечом. — У меня пакеты, я с работы. Ты чего орёшь с утра? — “Чего”! — Вадик аж побагровел, нос красный, глаза злые, как после ночной смены. — В субботу ночью у вас такие стоны были, что весь подъезд слушал! Музыка, хохот, мебель скрипела — я думал, вы там полы ломаете! — Какие стоны? — Саша на секунду даже перестал дышать...

— Ты с ума сошёл, Гена? Какая “банька”? Ты там вообще берега потерял? — голос Лены в телефоне резал ухо так, будто она стояла рядом, а не в своей кухне в Подмосковье. — Лен, ты чего начинаешь? — Гена прижал трубку плечом, одной рукой пытался застегнуть куртку, другой шарил по карманам ключ-карту от номера. — Мы на объекте второй день как проклятые. Мужики предложили после смены попариться — и всё. — “И всё”, — передразнила она. — Ага. И потом “и всё” в караоке, “и всё” в такси, “и всё” до утра. Я тебя знаю...

— Спать будет в кладовке, — сказала Ира так буднично, будто обсуждала, куда поставить сушилку. — У нас тут, Кирилл, не приют. Кирилл замер с ключами в руке. Январь, мокрый снег, подъезд пахнет кошками и чужими котлетами, а у него за спиной стояла девочка в розовой шапке и с маленьким чемоданчиком, который она держала двумя руками, как щит. — Ира, ты сейчас серьёзно? — он даже не понял, почему говорит шёпотом. — Это ребёнок. — Ребёнок, — спокойно повторила Ира, снимая ботинки и ровно ставя их носками к стене...

— Не звони ему! — Галина Ивановна метнулась к Ольге так резко, будто у Ольги в руке не телефон, а спичка над газовой плитой. — Ты сейчас устроишь цирк, а потом сама же выть будешь! Ольга оттолкнула свекровь плечом, прижала трубку к уху. Гудки. Первый. Второй. Третий. Свекровь хватала воздух ртом, как бегунья после лестницы, и всё равно пыталась вцепиться в телефон. — Да что ты творишь, истеричка… — прошипела она. — Алло? — голос Игоря прозвучал привычно ровно, будто он сейчас не враньём занят, а в очереди на кассе стоит...

— Ты мне миллион должен, пап. И не надо сейчас делать лицо, как будто тебя по голове стукнули, — Антон сказал это с порога так, будто пришёл не к отцу, а в отдел претензий. Виктор Степанович ещё держал дверь рукой, не успев отойти. В подъезде тянуло мокрой штукатуркой и сырым ковриком, кто-то снизу ругался на лифт. Антон стоял на площадке в новом пальто, на лбу — раздражение, в глазах — холодная решимость. Рядом с ним — незнакомый мужчина в безупречном костюме, с кожаным портфелем. Такие обычно не ходят по чужим подъездам без нужды: им там, кажется, не хватает кислорода...

— Ты совсем ум потерял, Андрей? — Лена сказала это не «в сердцах», а так, как говорят про выброшенный на лестничной площадке матрас: без лишних эмоций, но с окончательным приговором. Андрей замер с ключом у замка, чуть повернул голову — как человек, которого окликнули на чужое имя. — Лена? Ты чего тут… — он посмотрел вниз, на пакеты у неё в руках. — Ты к маме? Она же сказала, что уехала к тёте Зое. — Я к тебе, — спокойно ответила Лена. — И не делай вид, что ты занят исключительно семейными обязанностями...

— Лиза, ты в своём уме вообще? Ирина сказала это не потому, что любила повышать голос. Она, наоборот, была из тех женщин, которые в сорок пять умеют сдерживаться так, что у окружающих создаётся ложное ощущение: «Ну, значит, всё нормально». Но сейчас нормального не было ничего. Лиза стояла в прихожей, в куртке, с телефоном в руке. У неё было то выражение, которое появляется у молодых, когда они заранее решили: «Меня всё равно не поймут». — Мам, только давай без спектакля, — устало сказала она. — Я взрослая...