daymonri

Стремительно рванувшись вперед, Хан принялся крушить варп-механизмы и кристаллические колонны, разнося их на части, вырывая кабели и снося эфирные ловушки. – Попытка не удалась! – крикнул Малкодор, пытаясь остановить бушующего гиганта, перед которым разбегались чтецы заклятий. – Нельзя позволить ему… – Он был со мной, под моей защитой! – взревел Каган, отталкивая Сигиллита и опрокидывая исчерченную рунами стойку. – И у него будет шанс! Регент дёрнулся ему наперерез, воздев посох, вокруг которого уже дрожал воздух, но внезапно наткнулся на искрящийся тальвар. – Ещё шаг, – предупредил примарх голосом ледяным, как пустота космоса, – и твоя голова украсит одну из пик на дороге к Хум-Карте. Поражённый Малкадор отступил, его взгляд метнулся к пошатывающемуся чудовищу. – Джагатай, что ты делаешь? – тихо спросил он. Каган обернулся и посмотрел на измученное слияние, освобождённое от сдерживающих полей и нуль-оберегов. Черты его лица изменялись с болезненной плавностью. Невероятная энергия пульсировала внутри него, вырывалась изо рта, глаз, распростёртых пальцев, но некому было контролировать её. – Ты знаешь меня, брат, – произнёс Хан, подходя ближе. –  Мы вместе пересекли владения богов и ты не погибнешь здесь. Создание отшатнулось, цепляясь за невидимые кошмары, а затем огонь начал затухать. Калейдоскоп лиц замедлился, пока не остались лишь два: раздутый от Перерождения Плоти монстр и одноглазый призрак – они врастали друг в друга и разделялись снова с невероятной скоростью. Кожа создания потемнела, выгорая в псионическом пламени, которое поглощало наросты, извергавшиеся вулканами кости и крови. Вопли его превратились в жалобные стоны экзистенциального ужаса. Оболочка монстра мерзостно изгибалась, будто пытаясь вместить нечто большее, чем способно было удержать смертное тело. Однако, пусть и медленно, но потоки энергии возвращались обратно и затвердевали, обретая форму плоти. Существо упало на колени, затерянное в цикле собственного разрушения и сотворения. Затем, дёргаясь и пошатываясь, оно встало в полный рост. Стряхнуло с себя некротические массы удушающего варп-огня… и оказалось человеком. Когда же этот человек поднял глаза, в них больше не было боли. Хан внимательно вгляделся в создание перед собой. Лицо его было одновременно лицом Арвиды, и не Арвиды, Магнуса и не Магнуса. Это был не примарх, но и не смертный. Воины изучали друг друга в течение многих ударов сердца, не шевелясь и не говоря ни слова. Вихри энергии танцевали вокруг новорожденного, словно всполохи молний в грозу. Каждое его движение было прерывистым и сопровождалось потусторонними вспышками. Малкадор обхватил посох двумя руками, готовясь применить его. Наполнившая зал сила, от которой трещал воздух, могла в любой момент обратиться в пламя. Но Каган опустил клинок. Он прищурился, словно осматривая ловчего сокола перед охотой. В представшем ему теле не было тени примарха, но не было и той чудовищной жертвы, поглощённой Перерождением Плоти. – Ты не Арвида, – произнёс Джагатай. Человек взглянул на него в ответ. – Не вполне. – А твоя хворь? – Ушла. Малкадор оставался настороже. – Не приближайся к нему, – предупредил он. – Я не тот, кем ты хотел меня сделать, Сигиллит, – произнесло неидеальное создание. – Я понимаю, что это для тебя значит, и я сожалею. Верь мне. Какое-то мгновение Регент выглядел удивленным, но затем сухо улыбнулся, признавая поражение. – Самый деликатный из всех, – пробормотал он. Хан убрал тальвар в ножны, всё ещё сомневаясь, глядит он в лицо товарищу, брату или обоим. – Как мне тебя называть? Создание взглянуло в лицо примарху, и в его взоре мелькнуло узнавание. Оно вспомнило славу Великого Крестового похода, вспомнило пепел сожжённой Тизки. Часть воспоминаний, по-видимому, пережила сотворение, но от других остались лишь грёзы на краю памяти. Впервые за долгое время человек не испытывал боли, и это многое изменило. – Называй меня так, как меня звали всегда, – ответил он. – Зови меня Яниус. "Последний сын Просперо" Крис Райт.

"Магнус, Алый Король, брат мой. Мне нечего от тебя скрывать. Я считают, что мои враги должны знать, кто за ними идет. Так мне проще их уничтожить. Я не люблю скрывать свои силы и намерения. Лучше, чтобы мои противники понимали, какая буря на них вскоре обрушится. Но я не поэтому говорю с тобой сейчас. Я говорю в надежде, что ты выслушаешь меня. Я говорю с тобой, как брат с братом. Тому, что грядет, происходить не следует. Ты и сам знаешь, я этого не хочу. Ты знаешь, что моё сердце разрывается от необходимости выступить против тебя, и что душа нашего отца терзается от того, что он превращает своих сыновей в непримиримых врагов. Но то не его вина, а твоя. Ты довел до этого. Мы давали тебе всё, что ты хотел, Магнус. Мы позволяли тебе добывать знания любыми средствами и проводить твои тайные исследования. Когда же нас стали одолевать опасения относительно того, куда тебя может завести эта стезя и не угрожает ли она всему тому, что нам дорого, мы открыто сказали тебе о своих тревогах. Совет на Никее, он должен был стать моментом примирения. Ты тогда поклялся, что оставишь магию. Ты поклялся! Поклялся, что подчинишься решению отца! Но ты нарушил клятву, брат. Ты показал, что Никейский Эдикт, что Его воля, ничего для тебя не значит. И потому я повторяю – ты виновен в происходящем. Тебе следовало понять, что у отца будут связаны руки и не останется иного выбора, кроме как послать меня для свершения кары. Однако я даю тебе последний шанс. Как брат брату. Я даю тебе драгоценное время, как ни одному другому врагу. Прекрати всё это. Эвакуируй людей из городов. Отключи оборонительные системы. Выведи свой легион на открытую местность и приготовься к сдаче. Магнус, пожалуйста. На тебя спустили Волков Фенриса и теперь лишь в твоей власти не допустить кровопролития…" «Сожжение Просперо» Дэн Абнетт.

Он мог бы многое сказать Робауту Жиллиману, очень многое. И он знал, что именно произнесёт. "Я видел гибель мечты моего государя, а затем Его смерть. Я видел, как половина твоих родичей взбунтовалась против империи, которую мы строили почти три века, и как вы обратили её в пепел. Я видел, как даже самые верные из вас строят козни против себе подобных, хнычут, что одним оказывают больше уважения, чем другим, и из высокомерия развязывают войну, не думая о последствиях, словно пантеон каких-то божков-имбецилов. Ни у тебя, ни у того шабаша порченых генетических уродов, которых ты зовешь братьями, нет права ступать на эту планету. Говоришь, ты потерял отца. Нет. Ты потерял создавшего тебя учёного. Потерял прозорливого деятеля, возлагавшего на тебя слишком большие надежды. Но Он никогда не был твоим отцом. Твои отцы тебя горячо любят, примарх. Прямо сейчас они отплясывают в варпе, радостно смеясь, ведь вы были такими хорошими мальчиками! Говоришь, что Император доверил бы тебе восстановление Империума. Если бы Он доверял, то зачем бы Ему понадобились десять тысяч телохранителей? И почему тебя не оказалось среди них? Почему тебя не позвали защищать Паутину? Почему Он не доверил ту важнейшую задачу никому, кроме Своих истинных избранных? Почему, раскрывая тайны Вселенной, Он никогда не просвещал "сыновей"?" Диоклетиан мог так сказать. И это принесло бы ему огромное удовольствие. Потому что он был прав. Или же… Он заставляет себя медленно выдохнуть. Кустодию едва хватает самообладания. Затем воин приказывает себе ослабить хватку на древке копья. – Когти. За мной. Диоклетиан выходит из зала, спиной чувствуя взгляд Жиллимана. Из-за стен до него доносится бесконечный гул молитв. Идущая рядом Каэрия элегантно выплетает жесты мыслезнака. Непроизнесённые слова холодны, но их искренность согревает Диоклетиана. Она чувствует исходящий от примарха смрад поражения, что окутывает его наподобие ореола. Сестра уверена, что он скоро умрёт. – Они все умрут. Никого из них не создавали навечно. «Гниющий владыка Империума» Аарон Дэмбски-Боуден.

Скол, боевые братья и сёстры, а также все причастные! Командование официально выражает вам глубочайшую признательность за активное участие в жизни легиона на протяжении уходящего солярного цикла, И желает в следующем цикле истинно фенрисийского здоровья, верных друзей, ярких побед и достижений, достойных скальдических саг. До встречи в новом году, ваш Непримарх;)

Скол, други! Завтра (22.12.25) в 21:00 по Мск продолжаем (и заканчиваем) Сынов Хоруса.

– Один плюс один всегда равно два. – Ты говоришь о замкнутой системе, магос. Я же намерен её разомкнуть. В интерфейсе передачи данных произошёл кратковременный сбой. – Дух вашей брони сообщил, что вы находитесь на посадочной палубе. Насколько я понимаю, решение уже принято. – Всё так, как выглядит, друг мой. Стронос ощутил, как присутствующий в кортексе магос вздохнул. – Затраты увеличиваются в соответствии с потенциальными выгодами. Соотношение же остаётся незначительным. – Я поработаю над его увеличением. Не желая продолжать разговор, магос исчез из его мозга. – Каков прогноз? – спросил Джаленгаал. Сержант знал, с кем говорил Стронос. Ведь они – Железнорукие. Их узы глубже, чем просто кровь и плоть. Их броня и бионика связаны непрерывным двусторонним потоком данных на протяжении уже почти что шести сотен лет. – Немедленная высадка, – ответил Стронос. – Мы усилим оцепление и выиграем время для эвакуации. – Этот мир доказал свою слабость. От порока следует избавиться. Так оно и было. Но даже братья не всегда сходились во взглядах. – Мёртвые не учатся на своих ошибках, сержант, – ответил Кардан. – Если выжечь язву, она не пустит метастазов, распространяя страх и уязвимость. Ради чего ты хочешь высадиться? Чтобы спасти пару миллионов? Ты знаешь, сколько миллиардов задействовано только в этом секторе? Стронос направился к десантному трапу. – Там, внизу, восемнадцать миллионов живых людей, брат. Может быть, это и капля в море. Но это моя капля, моё море, – ответил он. Джаленгаал наклонил обвитый кабелями шлем в знак согласия и молча последовал за Строносом. Ветераны почётной гвардии начали занимать свои места, но Стронос их остановил. – Никаких фиксаторов, братья. – Но таков протокол, – сказал Джаленгаал. – Мы сражаемся не только с ксеносами, но и с собственными расчётами. Цена каждой секунды измеряется жизнями. Спуск с высокой орбиты в зону боевых действий был стремительным. Конклав зарядил, благословил и трижды проверил оружие. Штормовой болтер Строноса связался с духом доспехов посредством серии щелчков, запуская самодиагностику. Его реликтовое оружие, древний Топор Медузы, бормотало что-то себе под нос, снимая тактическую нагрузку с брони. Сервочереп, закрепленный между лезвиями зубчатого топора, всегда был голоден до необработанных данных. – Высаживай нас, зета три. Фронт рушится. Если линия будет прорвана, то тираниды доберутся до стен спустя считанные минуты. Прикажи «Громовым ястребам» развернуться в построении «Охотник», сформировав полукольцо от эпсилона восемнадцать до гряды холмов, начинающейся от зеты один. Затем обеспечь дополнительное воздушное прикрытие эвакуационного корабля. Джаленгаал одобрительно кивнул. – Железная стена. Но она не сможет стоять вечно против такого количества противников. – Плоть слаба, брат, – сказал Стронос. – У некоторых она слабее, чем у других, – ответил Джаленгаал. Стронос приобнял его за наплечники – ритуальное действие перед битвой, которое сержант так и не решился признать. Никто не шёл навстречу расправе так, как Железнорукие. – Давайте сместим баланс в расчётах, – взревел Стронос и прыгнул с рампы. «Исчисления битвы» Дэвид Гаймер.

"Только истинные боги отрицают свою божественность". Лоргар Аврелиан.

– Ваш примарх безумен, – сказал Аргел Тал. – Хуже того, он умирает. Кхарн остановился. – Что? Аргел продолжал идти, зная, что Пожиратель Миров последует за ним. – Ангрон убивает легата Орфео столь жестоко, потому что механический паразит нарушает функции его мозга. Мой же легион причиняет страдания, поскольку они служат метафизической цели. Муки смертных доставляют Пантеону удовольствие. Демонстрируют преданность в обмен на благосклонность. Терзания для них священны. Боль – это молитва. Глаза Кхарна сузились от неуместности прозвучавших слов. – Ангрон не умирает, – произнёс он. – Ты же сам утверждал, что ему становится хуже. Подумай и сделай вывод, каково логическое завершение его вырождения? – Тебе Лоргар об этом рассказал? – Лоргар мне больше ничего не рассказывает. Он увлечён великой песнью. Он слышит её отчетливее, чем наши голоса, даже когда мы стоим рядом. Кхарн вновь прищурился. – А ты её слышишь? – Музыку варпа? Нет. Я слышу Кирену, когда сплю. Каждую ночь она умирает в моих снах, но я ни разу не слышал священного гимна. Это дар одного лишь примарха. Однажды он поделился им со мной, позволив различить фрагмент мелодии, что лежит в основе реальности. Звук, который издают все когда-либо жившие души. На сей раз Кхарн не был склонен уходить от разговора о сверхъестественном. – И на что это было похоже? Аргел медленно вздохнул. – На звуки, которые сейчас издает Орфео. Только хуже. Вопли легата всё ещё разносились над полем боя. Несущий Слово вновь заговорил. Его глубокий голос стал свистящим, в большей степени принадлежа демону, а не человеку. Там, где были глаза, начало пузыриться жидкое серебро. – Варп бурлит, Кхарн. Страданий, заполняющих города этого мира, достаточно, чтобы привлечь божественный взгляд. А сколько планет Ультрамара разделяют эту участь прямо сейчас? Скоро мы загоним уцелевшее население в свежевальные ямы, а потом свалим их на погребальные костры, пока они ещё будут дышать. Пантеон наблюдает и благословит нас за верность. Пожиратель Миров остановился, чтобы вогнать гладий в шею ползущего Ультрадесантника. – Мне надоело, что ваш легион называет садизм добродетелью. В голосе Кхарна было что-то, что заставило Аргела Тала измениться. Серебро высохло, затвердело и рассыпалось хлопьями. На Пожирателя Миров снова смотрели его истинные глаза. – Не насмехайся надо мной, – произнёс Несущий Слово. – Я не желал, чтобы в основе бытия лежала эта жестокая Истина. Мне не доставляет удовольствия нести боль, поклоняясь богам, которых нельзя игнорировать и которые, я прекрасно это понимаю, не заслуживают существования. Однако жизнь никогда не бывает такой, как мы хотим. Или ты действительно хочешь этот нейроимплантат, который словно паук сидит в твоём мозгу? На протяжении долгого мгновения они пристально глядели друг на друга, а затем оба приглушённо рассмеялись. Напряжение исчезло. У них всегда так случалось с того самого момента, когда двух воинов сбили на пол в первые же секунды на арене. Их легионы не могли бы отличаться сильнее. Однако они оба испытывали мрачное удовольствие, когда их подхватывало бурей. – Порой я спрашиваю себя, как мы дошли до этого, – произнёс Тал. – До того, чтобы бороться с невежеством путём геноцида. И выходит, мы можем либо жить в заблуждении, либо стать тем, что ненавидим. По ночам меня терзают крики мертвой девочки, которую мне не удалось спасти, а мои ближайшие братья – воин с механическим паразитом в голове и демон, свернувшийся вокруг моего сердца. Он устало улыбнулся. – Кхарн, мы определенно не на той стороне. – Да ладно? – Потому что обе стороны не те. «Предатель» Аарон Дэмбски-Боуден.

Фульгурит в его ладони загудел. А потом умолк. С ним не случалось подобного с тех пор, как Нарек прибыл в Тронный мир. Волоски на шее легионера встали дыбом, на коже выступила испарина. Инстинкт отреагировал раньше мысли… …но опоздал, на долю секунды. Он услышал клинок прежде, чем почувствовал удар. Со скользким, противоестественным скрежетом остриё прошло через броню и поддоспешник, а затем и через него самого. Нарек попытался выхватить пистолет, но его нервные окончания онемели и пальцы соскользнули с рукояти. Охотник с поникшей головой рухнул на колени, сжимая в кулаке фульгурит. «Нож непростой, – понял Бартуса. – Антипод непорочности». Хозяин клинка встал перед поверженным Нареком. Легионеров окружало усеянное трупами поле битвы, опустошённая земля и тени некогда неприступных, а ныне павших бастионов. – Мне вот интересно… – заговорил Эреб, его лицо выражало высокомерие и самодовольство. Лысый череп Несущего Слово покрывала колхидская клинопись. – Ты сам понимаешь, чем тут занимаешься, Бартуса? Нарек не ответил. Просто не мог. Когда Эреб вынул нож, тот оставил нечто в ране, в крови охотника. И теперь оно расползалось по нему, как лёд по воде. Бартусе удалось лишь злобно посмотреть на врага. – Я тоже не понимаю, но не могу допустить, чтобы у тебя получилось, – продолжил Эреб. – Поэтому твой путь заканчивается здесь, твоей смертью. – Лоргар… – прохрипел Нарек сквозь стиснутые зубы, ощущая медный привкус во рту. – Его здесь нет, брат. И никогда не было. Ты шёл по ложному следу. Откровение ужалило куда больнее, чем клинок. – Невозможно, я ведь… Фульгурит в руке охотника стал холодным, косным. Возможно ли, что он прошёл так далеко, сделал всё то, что сделал, и лишь для того, чтобы это кончилось так? – Никто не в силах противиться воле богов, Бартуса. Ни ты, ни даже Он. Король восстанет из тьмы, и всё будет так, как должно. Как предначертано. Сие изречено их эмиссарами. Я же всего лишь проводник. – Ты… – Нарек сплюнул кровью, его гнев, пусть бессильный, всё ещё пылал. – Еретик… – Первый, как заявляют некоторые. Разъярившись, Бартуса приложил все силы, чтобы встать, дотянуться до оружия, но оказалось, что это невозможно, и неверие в происходящее не может изменить ситуацию. – Не может быть… что всё… – Кончено? Брат, всё было кончено эоны назад, с тех пор как боги впервые соблазнили род людской. Такие вот мы своенравные, впечатлительные существа, рабы бесчисленных пороков. Как воину, даже такому решительному, как ты, Бартуса, противостоять этому? Элиас – ты ведь помнишь Элиаса, не так ли? – выучил этот урок лишь ценой смерти. А теперь круг замкнётся, и урок усвоит его слуга. – Я не слуга… – Нарек говорил, скрипя зубами, но его горло начало деревенеть, а язык отяжелел, будто обратившись в камень. Легионер трясся, пытаясь бороться с неминуемой гибелью. Эреб посмотрел на него с жалостью во взоре. – Какие мстительные души, – изрёк он, – бушуют ночи вопреки… Тёмный апостол развернулся и неторопливо ушёл. Воздух изменился, став разрежённым, ветер разнёс запах скверны, нечестивые голоса стали осязаемыми. Всё это продолжалось совсем недолго, а затем исчезло. Как и сам Эреб. Он оставил Бартусу наедине с холодом, что разливался по рукам и ногам, по спине, груди, разуму. Наедине с глубоким погружением в первозданный лёд, освобождением души от тела, под тихий аккомпанемент перебранки демонов, которые неторопливо возвращались, ведомые жаждой заполучить свою долю. Но в хор толпы проник ещё один голос. Поначалу негромкий, но его мощь постепенно нарастала. Кулак Нарека сжался на осколке фульгурита, и он ощутил крошечный уголёк тепла… «Фульгурит» Аарон Дэмбски-Боуден.

– Я Герог Шарур, претор двадцать третьей роты. Мы только что наткнулись на эту планету, пижон. Почему ты думаешь, что у нас уже есть планы атаки? – Ну, вы же привыкли сражаться в первых рядах, вести за собой, атаковать и только потом задавать вопросы. Странно, что у тебя ещё не идёт слюна от мысли о предстоящей схватке. – Умолкни или я тебя заставлю, – гололитический образ Герога подался вперёд. – Кто ты вообще такой, маленькое чудовище? – От нахального хтонийского ублюдка я другого и не ждал, – Эйдолон зевнул. – Тебе выпала честь обращаться к Эйдолону, первому лорд-командору Третьего легиона. – Какой милый титул. Сам его придумал? Эйдолон фыркнул, и его подчинённые вздрогнули от разошедшейся звуковой волны. – А не тебя ли опустил Торгаддон? – продолжал Шарур. – Ах, та кампания была так давно… – пробормотал Эйдолон, невольно почувствовавший удовольствие от разговора. – Впоследствии я проявил себя куда лучшим воином. В конце концов, Торгаддону отрубили голову и он не вернулся. А я вот встал и пошёл. – Ещё один дар твоих богов? – Один из многих. Галактика меняется. Жизнь и смерть больше не отдельные царства. Нам это раскрыл Фениксиец. Вас же наверняка просветил ваш отец, – Эйдолон прищурился, из-под тяжёлых бровей его тусклые глаза лучились весельем. – Знаешь, я видел его на Улланоре. Какое же он взвалил на себя бремя! Такая мощь разорвёт кого угодно. Думаю, и правда проще всего удержать её в теле, созданном жизнью среди грязных бандитов. – Следи за своим языком, монстр. Воитель… – Великолепен. Трансцендентен. Утомительно похож на бога. Он – клинок, который поразит великого Тирана. И прочая и прочая, – Эйдолон снова вздохнул. – Я устал от того, что наши и без того грозные и прославленные владыки становятся чем-то недосягаемым. Отдаются варпу, превращаются в божков, которыми и прежде прикидывались. Разве тебе не хочется добиться чего-то самому, заполучить нечто, чем будем владеть только мы? Нечто важное. Чистое. Герог помедлил, склонив голову, и задумчиво цокнул языком. – И что у тебя на уме? – Эта планета, – Эйдолон махнул рукой в сторону Татрикалы. «Эйдолон: Златый Молот» Марк Коллинз.