daymonri

"Что такое смерть по сравнению с истинным светом? Я был тогда один: ребенок, взрослеющий без воспоминаний о тех, кто создал меня, полагающийся лишь на инстинкты, способные сохранить невинную душу в гниющем городе, застывшем среди пустоты. Меня нашли. Я был последним, кто остался в живых. И меня спросили, верю ли я в богов. Боги… Боги были повсюду. На каждом перекрёсте стояло по святилищу, усыпанному подношениями – клочками ткани, какими-то трубками, крошечными костями. Под всем этим хламом и правда можно было увидеть богов. Они были сделаны из старого стекла, запылённого металла и проводов. Их были сотни. Кал’дур’ха, Податель Дыхания. Су’неш Джанек, Госпожа Молнии. Воль’Теон, Стоящий-в-Начале, и прочие, с невнятными именами, но всеобъемлющей силой. Их жрецы-надсмотрщики громыхали при каждом шаге, обвешенные колдовскими амулетами. Можно было слышать, как они идут, чтобы убивать. Жертвоприношение, вот как они это звали, но, по сути, оно оставалось тем же убийством. Единственное, что я мог вспомнить из времени, прежде чем остался один, это мой палач с вырезанной на лице звездой и кулон с каплей крови, болтающийся на его руке, сжимающей нож… Всё кончилось, когда пришли они. Всё сделалось пламенем, и жрецы кричали, сгорая. Меня нашли, потому что я выбрался из укрытия, чтобы посмотреть, как боги обращаются пеплом. Я плакал. Меня увидели. Я не убежал. Они были огромными: гиганты в сером, несущие в руках огонь. Они не убили меня, хотя убивали всех остальных. Они спросили меня, отчего я плачу. И я рассказал им. Они забрали меня с собой. Изменили меня. Переделали. И я увидел истинный свет – и во имя его я сжигал ложных божеств. Мне была дана цель, я обрёл себя в пламени. Тогда у меня была истина, и больше ничего мне не было нужно…" Из воспоминаний Зарду Лайака. P.S. Други мои! Стримы сейчас совсем не выходят, увы. И я вот сподобился наконец рассказать, отчего так. - Во-первых, провожу исследование для «Артмифа», летом у них выйдет сборник по кельтской мифологии. Исследование посвящено Уладскому циклу, в частности – Кухулину. А если ещё детальнее, то феномену Гаэ Болга. Статья получится масштабной, крепкий такой научпоп, ничего похожего я не видел даже в иноязычной литературе. - Во-вторых, для того же «Артмифа» пишу книгу по рунам. Да, это будет уже не просто статья в сборнике, а полноценная книга, написанная мной от первой до последней строчки. По скандинавским футаркам, Старшему и Младшему, включая все аспекты их применения. Выйдет ориентировочно тоже летом. Труд фундаментальный, как вы понимаете. - В-третьих, пишу художественную книгу (не по вахе). И тут, к сожалению, пока ничего не могу сказать. Имперская канцелярия пометила рукопись грифом высшей секретности, может ещё к ереси приравняют, кто знает… Такие дела. XXI легион по-прежнему в деле и несёт свет истины во все уголки галактики. Просто пока физически времени нет на стримы, уж простите. Мира и здравия всем, скол!

Его путешествие длится всю ночь и он задерживается лишь дважды. В первый раз ему преграждает дорогу ребёнок, глядящий на него изумлёнными глазами. Диоклетиан вспоминает, как когда-то давно по его личным меркам, а для окружающих его паломников – в почти доисторические времена, – он шёл здесь вместе с Зефоном, Приносящим Печаль, и другой ребёнок так же встал на его пути. Сколько времени прошло. Столько всего изменилось. – Ты – Бог-Император? – спрашивает малец. Прошлое и настоящее сливаются воедино. У Диоклетиана перехватывает дыхание. Он опускается на одно колено, но даже так нависает над ребёнком. Замечает в глазах мальца золотой блеск своих доспехов. – Нет, – отвечает кустодий. – Но я знаю Императора. Он расстёгивает алый плащ, отмеченный палатинской аквилой, гербом самого Владыки Людей. Складывает и протягивает грязному малышу, который берёт подарок трясущимися руками. Возможно, мальчику выпадет долгая жизнь, и плащ прослужит ему одеялом до самого конца. А возможно, ребёнка убьют завистливые охотники за реликвиями. Диоклетиан знает, что́ более вероятно в эти тёмные времена, но надеется ошибиться. Второй раз он прерывает странствие у могилы Каэрии. В память о ней не воздвигли скульптуры, её не положили в изукрашенном склепе, достойном той, кто так долго и преданно служила Императору и человечеству. Лишь ниша в костнице. И там даже не упокоены её останки. Гробницы Безмолвного Сестринства давно разорили банды имперских фанатиков, с годами всё более ярых в своей вере. Тела «бездушных ведьм», истлевшие до костей, погрузили в святую воду, после чего сожгли на кострах, окружённых ликующими и плачущими почитателями Бога-Императора. Осквернили и могилу Каэрии. Кустодий так и не нашёл её тело, поэтому здесь покоится лишь клинок сестры. Он отследил похищенный меч до чёрного рынка в Ашрипуре, что на другой стороне Терры, вернул во Дворец и лично похоронил. Он проводит пальцами по табличке, отмечающей жизнь и смерть Каэрии, но задерживается только для того, чтобы попрощаться. Воин ненавидит такие моменты, ведь они не приносят чувства смирения с утратой, а саднят, как незаживающая рана. Кустодий продолжает спускаться по Дворцу. Глубже. Всё глубже. И вот наконец Диоклетиан предстаёт перед своим государем. Его взгляд скользит мимо свисающих проводов, похожих на потроха, и сквозь клубы противогнилостной взвеси, обновляемой каждые девять секунд. Мимо пакетов для крови и эликсиров жизни, подсоединённых к жилам создания на троне. Он смотрит на неумершую оболочку чего-то, что когда-то было – и каким-то немыслимым образом остаётся – человеком. На то, что по меркам обычных людей не могло жить и, вероятно, не жило. Нечто, измученное своим невозможным существованием, физически истощённое и психически раскормленное изобилием душ, которое ему приходится поглощать каждый день своего нескончаемого мучительного бытия. Но приходится ли? Возможно, он хочет этого. Жаждет. Сняв шлем, Диоклетиан преклоняет колени перед своим государем. В эти секунды, когда между воином и господином висит безмолвие, он ощущает лишь гнёт веков. Бремя своей неудачи – ведь он не сумел защитить этого человека. На него давит осознание того, что если бы Десять Тысяч справились, то Император до сих пор был бы с ними. Как человек, а не как скелет, безмолвно вопящий в полночный мрак лишь ради того, чтобы дать людям ещё пару тысячелетий. При каждом вздохе воин втягивает в себя запах Трона – едкую вонь перегруженных машин, не способную полностью скрыть тонкие нотки алхимических соединений и биологических отходов. Под которыми кустодий улавливает худшее: лёгкий привкус разложения. Диоклетиан кладёт копьё у ног Бога-Императора и задаёт свой вопрос: – Мой государь, видишь ли ты сны? «Гниющий владыка Империума» Аарон Дэмбски-Боуден.

Стремительно рванувшись вперед, Хан принялся крушить варп-механизмы и кристаллические колонны, разнося их на части, вырывая кабели и снося эфирные ловушки. – Попытка не удалась! – крикнул Малкодор, пытаясь остановить бушующего гиганта, перед которым разбегались чтецы заклятий. – Нельзя позволить ему… – Он был со мной, под моей защитой! – взревел Каган, отталкивая Сигиллита и опрокидывая исчерченную рунами стойку. – И у него будет шанс! Регент дёрнулся ему наперерез, воздев посох, вокруг которого уже дрожал воздух, но внезапно наткнулся на искрящийся тальвар. – Ещё шаг, – предупредил примарх голосом ледяным, как пустота космоса, – и твоя голова украсит одну из пик на дороге к Хум-Карте. Поражённый Малкадор отступил, его взгляд метнулся к пошатывающемуся чудовищу. – Джагатай, что ты делаешь? – тихо спросил он. Каган обернулся и посмотрел на измученное слияние, освобождённое от сдерживающих полей и нуль-оберегов. Черты его лица изменялись с болезненной плавностью. Невероятная энергия пульсировала внутри него, вырывалась изо рта, глаз, распростёртых пальцев, но некому было контролировать её. – Ты знаешь меня, брат, – произнёс Хан, подходя ближе. –  Мы вместе пересекли владения богов и ты не погибнешь здесь. Создание отшатнулось, цепляясь за невидимые кошмары, а затем огонь начал затухать. Калейдоскоп лиц замедлился, пока не остались лишь два: раздутый от Перерождения Плоти монстр и одноглазый призрак – они врастали друг в друга и разделялись снова с невероятной скоростью. Кожа создания потемнела, выгорая в псионическом пламени, которое поглощало наросты, извергавшиеся вулканами кости и крови. Вопли его превратились в жалобные стоны экзистенциального ужаса. Оболочка монстра мерзостно изгибалась, будто пытаясь вместить нечто большее, чем способно было удержать смертное тело. Однако, пусть и медленно, но потоки энергии возвращались обратно и затвердевали, обретая форму плоти. Существо упало на колени, затерянное в цикле собственного разрушения и сотворения. Затем, дёргаясь и пошатываясь, оно встало в полный рост. Стряхнуло с себя некротические массы удушающего варп-огня… и оказалось человеком. Когда же этот человек поднял глаза, в них больше не было боли. Хан внимательно вгляделся в создание перед собой. Лицо его было одновременно лицом Арвиды, и не Арвиды, Магнуса и не Магнуса. Это был не примарх, но и не смертный. Воины изучали друг друга в течение многих ударов сердца, не шевелясь и не говоря ни слова. Вихри энергии танцевали вокруг новорожденного, словно всполохи молний в грозу. Каждое его движение было прерывистым и сопровождалось потусторонними вспышками. Малкадор обхватил посох двумя руками, готовясь применить его. Наполнившая зал сила, от которой трещал воздух, могла в любой момент обратиться в пламя. Но Каган опустил клинок. Он прищурился, словно осматривая ловчего сокола перед охотой. В представшем ему теле не было тени примарха, но не было и той чудовищной жертвы, поглощённой Перерождением Плоти. – Ты не Арвида, – произнёс Джагатай. Человек взглянул на него в ответ. – Не вполне. – А твоя хворь? – Ушла. Малкадор оставался настороже. – Не приближайся к нему, – предупредил он. – Я не тот, кем ты хотел меня сделать, Сигиллит, – произнесло неидеальное создание. – Я понимаю, что это для тебя значит, и я сожалею. Верь мне. Какое-то мгновение Регент выглядел удивленным, но затем сухо улыбнулся, признавая поражение. – Самый деликатный из всех, – пробормотал он. Хан убрал тальвар в ножны, всё ещё сомневаясь, глядит он в лицо товарищу, брату или обоим. – Как мне тебя называть? Создание взглянуло в лицо примарху, и в его взоре мелькнуло узнавание. Оно вспомнило славу Великого Крестового похода, вспомнило пепел сожжённой Тизки. Часть воспоминаний, по-видимому, пережила сотворение, но от других остались лишь грёзы на краю памяти. Впервые за долгое время человек не испытывал боли, и это многое изменило. – Называй меня так, как меня звали всегда, – ответил он. – Зови меня Яниус. "Последний сын Просперо" Крис Райт.

"Магнус, Алый Король, брат мой. Мне нечего от тебя скрывать. Я считают, что мои враги должны знать, кто за ними идет. Так мне проще их уничтожить. Я не люблю скрывать свои силы и намерения. Лучше, чтобы мои противники понимали, какая буря на них вскоре обрушится. Но я не поэтому говорю с тобой сейчас. Я говорю в надежде, что ты выслушаешь меня. Я говорю с тобой, как брат с братом. Тому, что грядет, происходить не следует. Ты и сам знаешь, я этого не хочу. Ты знаешь, что моё сердце разрывается от необходимости выступить против тебя, и что душа нашего отца терзается от того, что он превращает своих сыновей в непримиримых врагов. Но то не его вина, а твоя. Ты довел до этого. Мы давали тебе всё, что ты хотел, Магнус. Мы позволяли тебе добывать знания любыми средствами и проводить твои тайные исследования. Когда же нас стали одолевать опасения относительно того, куда тебя может завести эта стезя и не угрожает ли она всему тому, что нам дорого, мы открыто сказали тебе о своих тревогах. Совет на Никее, он должен был стать моментом примирения. Ты тогда поклялся, что оставишь магию. Ты поклялся! Поклялся, что подчинишься решению отца! Но ты нарушил клятву, брат. Ты показал, что Никейский Эдикт, что Его воля, ничего для тебя не значит. И потому я повторяю – ты виновен в происходящем. Тебе следовало понять, что у отца будут связаны руки и не останется иного выбора, кроме как послать меня для свершения кары. Однако я даю тебе последний шанс. Как брат брату. Я даю тебе драгоценное время, как ни одному другому врагу. Прекрати всё это. Эвакуируй людей из городов. Отключи оборонительные системы. Выведи свой легион на открытую местность и приготовься к сдаче. Магнус, пожалуйста. На тебя спустили Волков Фенриса и теперь лишь в твоей власти не допустить кровопролития…" «Сожжение Просперо» Дэн Абнетт.

Он мог бы многое сказать Робауту Жиллиману, очень многое. И он знал, что именно произнесёт. "Я видел гибель мечты моего государя, а затем Его смерть. Я видел, как половина твоих родичей взбунтовалась против империи, которую мы строили почти три века, и как вы обратили её в пепел. Я видел, как даже самые верные из вас строят козни против себе подобных, хнычут, что одним оказывают больше уважения, чем другим, и из высокомерия развязывают войну, не думая о последствиях, словно пантеон каких-то божков-имбецилов. Ни у тебя, ни у того шабаша порченых генетических уродов, которых ты зовешь братьями, нет права ступать на эту планету. Говоришь, ты потерял отца. Нет. Ты потерял создавшего тебя учёного. Потерял прозорливого деятеля, возлагавшего на тебя слишком большие надежды. Но Он никогда не был твоим отцом. Твои отцы тебя горячо любят, примарх. Прямо сейчас они отплясывают в варпе, радостно смеясь, ведь вы были такими хорошими мальчиками! Говоришь, что Император доверил бы тебе восстановление Империума. Если бы Он доверял, то зачем бы Ему понадобились десять тысяч телохранителей? И почему тебя не оказалось среди них? Почему тебя не позвали защищать Паутину? Почему Он не доверил ту важнейшую задачу никому, кроме Своих истинных избранных? Почему, раскрывая тайны Вселенной, Он никогда не просвещал "сыновей"?" Диоклетиан мог так сказать. И это принесло бы ему огромное удовольствие. Потому что он был прав. Или же… Он заставляет себя медленно выдохнуть. Кустодию едва хватает самообладания. Затем воин приказывает себе ослабить хватку на древке копья. – Когти. За мной. Диоклетиан выходит из зала, спиной чувствуя взгляд Жиллимана. Из-за стен до него доносится бесконечный гул молитв. Идущая рядом Каэрия элегантно выплетает жесты мыслезнака. Непроизнесённые слова холодны, но их искренность согревает Диоклетиана. Она чувствует исходящий от примарха смрад поражения, что окутывает его наподобие ореола. Сестра уверена, что он скоро умрёт. – Они все умрут. Никого из них не создавали навечно. «Гниющий владыка Империума» Аарон Дэмбски-Боуден.

Скол, боевые братья и сёстры, а также все причастные! Командование официально выражает вам глубочайшую признательность за активное участие в жизни легиона на протяжении уходящего солярного цикла, И желает в следующем цикле истинно фенрисийского здоровья, верных друзей, ярких побед и достижений, достойных скальдических саг. До встречи в новом году, ваш Непримарх;)

Скол, други! Завтра (22.12.25) в 21:00 по Мск продолжаем (и заканчиваем) Сынов Хоруса.

– Один плюс один всегда равно два. – Ты говоришь о замкнутой системе, магос. Я же намерен её разомкнуть. В интерфейсе передачи данных произошёл кратковременный сбой. – Дух вашей брони сообщил, что вы находитесь на посадочной палубе. Насколько я понимаю, решение уже принято. – Всё так, как выглядит, друг мой. Стронос ощутил, как присутствующий в кортексе магос вздохнул. – Затраты увеличиваются в соответствии с потенциальными выгодами. Соотношение же остаётся незначительным. – Я поработаю над его увеличением. Не желая продолжать разговор, магос исчез из его мозга. – Каков прогноз? – спросил Джаленгаал. Сержант знал, с кем говорил Стронос. Ведь они – Железнорукие. Их узы глубже, чем просто кровь и плоть. Их броня и бионика связаны непрерывным двусторонним потоком данных на протяжении уже почти что шести сотен лет. – Немедленная высадка, – ответил Стронос. – Мы усилим оцепление и выиграем время для эвакуации. – Этот мир доказал свою слабость. От порока следует избавиться. Так оно и было. Но даже братья не всегда сходились во взглядах. – Мёртвые не учатся на своих ошибках, сержант, – ответил Кардан. – Если выжечь язву, она не пустит метастазов, распространяя страх и уязвимость. Ради чего ты хочешь высадиться? Чтобы спасти пару миллионов? Ты знаешь, сколько миллиардов задействовано только в этом секторе? Стронос направился к десантному трапу. – Там, внизу, восемнадцать миллионов живых людей, брат. Может быть, это и капля в море. Но это моя капля, моё море, – ответил он. Джаленгаал наклонил обвитый кабелями шлем в знак согласия и молча последовал за Строносом. Ветераны почётной гвардии начали занимать свои места, но Стронос их остановил. – Никаких фиксаторов, братья. – Но таков протокол, – сказал Джаленгаал. – Мы сражаемся не только с ксеносами, но и с собственными расчётами. Цена каждой секунды измеряется жизнями. Спуск с высокой орбиты в зону боевых действий был стремительным. Конклав зарядил, благословил и трижды проверил оружие. Штормовой болтер Строноса связался с духом доспехов посредством серии щелчков, запуская самодиагностику. Его реликтовое оружие, древний Топор Медузы, бормотало что-то себе под нос, снимая тактическую нагрузку с брони. Сервочереп, закрепленный между лезвиями зубчатого топора, всегда был голоден до необработанных данных. – Высаживай нас, зета три. Фронт рушится. Если линия будет прорвана, то тираниды доберутся до стен спустя считанные минуты. Прикажи «Громовым ястребам» развернуться в построении «Охотник», сформировав полукольцо от эпсилона восемнадцать до гряды холмов, начинающейся от зеты один. Затем обеспечь дополнительное воздушное прикрытие эвакуационного корабля. Джаленгаал одобрительно кивнул. – Железная стена. Но она не сможет стоять вечно против такого количества противников. – Плоть слаба, брат, – сказал Стронос. – У некоторых она слабее, чем у других, – ответил Джаленгаал. Стронос приобнял его за наплечники – ритуальное действие перед битвой, которое сержант так и не решился признать. Никто не шёл навстречу расправе так, как Железнорукие. – Давайте сместим баланс в расчётах, – взревел Стронос и прыгнул с рампы. «Исчисления битвы» Дэвид Гаймер.

"Только истинные боги отрицают свою божественность". Лоргар Аврелиан.

– Ваш примарх безумен, – сказал Аргел Тал. – Хуже того, он умирает. Кхарн остановился. – Что? Аргел продолжал идти, зная, что Пожиратель Миров последует за ним. – Ангрон убивает легата Орфео столь жестоко, потому что механический паразит нарушает функции его мозга. Мой же легион причиняет страдания, поскольку они служат метафизической цели. Муки смертных доставляют Пантеону удовольствие. Демонстрируют преданность в обмен на благосклонность. Терзания для них священны. Боль – это молитва. Глаза Кхарна сузились от неуместности прозвучавших слов. – Ангрон не умирает, – произнёс он. – Ты же сам утверждал, что ему становится хуже. Подумай и сделай вывод, каково логическое завершение его вырождения? – Тебе Лоргар об этом рассказал? – Лоргар мне больше ничего не рассказывает. Он увлечён великой песнью. Он слышит её отчетливее, чем наши голоса, даже когда мы стоим рядом. Кхарн вновь прищурился. – А ты её слышишь? – Музыку варпа? Нет. Я слышу Кирену, когда сплю. Каждую ночь она умирает в моих снах, но я ни разу не слышал священного гимна. Это дар одного лишь примарха. Однажды он поделился им со мной, позволив различить фрагмент мелодии, что лежит в основе реальности. Звук, который издают все когда-либо жившие души. На сей раз Кхарн не был склонен уходить от разговора о сверхъестественном. – И на что это было похоже? Аргел медленно вздохнул. – На звуки, которые сейчас издает Орфео. Только хуже. Вопли легата всё ещё разносились над полем боя. Несущий Слово вновь заговорил. Его глубокий голос стал свистящим, в большей степени принадлежа демону, а не человеку. Там, где были глаза, начало пузыриться жидкое серебро. – Варп бурлит, Кхарн. Страданий, заполняющих города этого мира, достаточно, чтобы привлечь божественный взгляд. А сколько планет Ультрамара разделяют эту участь прямо сейчас? Скоро мы загоним уцелевшее население в свежевальные ямы, а потом свалим их на погребальные костры, пока они ещё будут дышать. Пантеон наблюдает и благословит нас за верность. Пожиратель Миров остановился, чтобы вогнать гладий в шею ползущего Ультрадесантника. – Мне надоело, что ваш легион называет садизм добродетелью. В голосе Кхарна было что-то, что заставило Аргела Тала измениться. Серебро высохло, затвердело и рассыпалось хлопьями. На Пожирателя Миров снова смотрели его истинные глаза. – Не насмехайся надо мной, – произнёс Несущий Слово. – Я не желал, чтобы в основе бытия лежала эта жестокая Истина. Мне не доставляет удовольствия нести боль, поклоняясь богам, которых нельзя игнорировать и которые, я прекрасно это понимаю, не заслуживают существования. Однако жизнь никогда не бывает такой, как мы хотим. Или ты действительно хочешь этот нейроимплантат, который словно паук сидит в твоём мозгу? На протяжении долгого мгновения они пристально глядели друг на друга, а затем оба приглушённо рассмеялись. Напряжение исчезло. У них всегда так случалось с того самого момента, когда двух воинов сбили на пол в первые же секунды на арене. Их легионы не могли бы отличаться сильнее. Однако они оба испытывали мрачное удовольствие, когда их подхватывало бурей. – Порой я спрашиваю себя, как мы дошли до этого, – произнёс Тал. – До того, чтобы бороться с невежеством путём геноцида. И выходит, мы можем либо жить в заблуждении, либо стать тем, что ненавидим. По ночам меня терзают крики мертвой девочки, которую мне не удалось спасти, а мои ближайшие братья – воин с механическим паразитом в голове и демон, свернувшийся вокруг моего сердца. Он устало улыбнулся. – Кхарн, мы определенно не на той стороне. – Да ладно? – Потому что обе стороны не те. «Предатель» Аарон Дэмбски-Боуден.